1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Гамлет и Дон Кихот.Беседа на радио "София" 29 января 1998 года

Прошло почти четыреста лет с тех пор, как в языке, общем для всех народов мира, в языке культуры появилось два новых имени: Дон Кихот и Гамлет. Почти одновременно была написана трагедия Шекспира и появился первый том книги Сервантеса. Оба героя – правдоискатели, обоим безумно больно жить в этом мире. Не трудно, а именно больно. Оба хотят видеть в людях лучшее, а открывают что-то отталкивающее. Оба они, и Гамлет и Дон Кихот, воспитаны на средневековом христианском идеале. Но они с ужасом обращают внимание на то, что в жизни этот идеал не воплощается. Оба ждут от людей честности, а видят в них лицемерие, ханжество, коварство, злобу. Ждут от людей верности и доброты – и не находят.

Если мы внимательно всмотримся в образ Гамлета, то поймем, что, в сущности, принц Гамлет – не случайно Шекспир поселяет его в замке средневековой эпохи – это Роланд, тот самый Роланд, о котором говорит «Песнь о Роланде», но только с университетским образованием. Все идеалы, которые так дороги Гамлету, идеалы, которыми он живет, пришли из мира, в котором честность и прямота ценились превыше всего. Таков же и Дон Кихот. Им обоим в мире, в котором они оказались на рубеже XVI и XVII веков, чудовищно больно и одиноко. Оба страдают, оба пытаются бороться. Но их сопротивление злу выливается в сражение с ветряными мельницами или в экстравагантные выходки.

И боль Гамлета, и боль Дон Кихота – это, в сущности, то же самое чувство, которое испытывал некогда Данте. То чувство, которое заставило Данте Алигьери провести своего читателя через Ад и на страницах своей книги, как в зеркалах, показать людям самих себя. Но только очень важная разница между Данте и Гамлетом или Данте и Дон Кихотом заключается в том, что Данте – человек Средневековья. Он еще обладает стойкостью Роланда, обладает внутренней силой и не поддается унынию ни при каких обстоятельствах. Ведь он из тех людей, что не сдаются. И можно понять, почему: по той причине, что в центре мира у Данте всегда Бог – Бог, Который может всё. В этом смысле Данте остается в рамках тех представлений о Боге, которые характерны, скажем, для псалмов Давидовых: «Господь воцарися, в лепоту облечеся: облечеся Господь в силу и препоясася»[1]. Бог царит над миром, и, как бы ни было нам иногда трудно, мы всегда под Его защитой. Мы – Его, а Он царит над миром. Такова логика Данте.

И если мы посмотрим на то, каков у Данте Христос, то увидим, что Христос в «Божественной комедии» – всегда Победитель. Христос спускается в Ад, и рушатся подземные скалы. Данте смотрит на обвалы, по которым в начале XII песни он спускается вместе с Вергилием всё ниже и ниже, и слышит, чтó говорит ему его вожатый:

«Так знай же, что, когда я прошлый раз

Шел нижним Адом в сумрак сокровенный,

Здесь не лежали глыбы, как сейчас.

Но перед тем, как в первый круг геенны

Явился Тот, Кто стольких в небо взял,

Которые у Дита были пленны,

Так мощно дрогнул пасмурный провал,

Что я подумал – мир любовь объяла,

Которая, как некто полагал,

Его и прежде в хаос обращала;

Тогда и этот рушился утес,

И не одна кой-где скала упала».[2]

Христос умирает на Кресте – и рушатся подземные своды ада. Христос спускается в Ад и ступает по обрушившимся камням и скалам. Вот что говорит Вергилий в другом месте:

«Я был здесь внове, – мне ответил он, –

Когда, при мне, сюда сошел Властитель,

Хоруговью победы осенен.

Им изведен был первый прародитель;

И Авель, чистый сын его, и Ной,

И Моисей, уставщик и служитель;

И царь Давид, и Авраам седой;

Израиль, и отец его, и дети;

Рахиль, великой взятая ценой;

И много тех, кто ныне в горнем свете»[3].

Итак, Христос – Победитель. Это логика Данте, в этом всё существо его, в этом вся его вера.

Другое дело – Гамлет и Дон Кихот. Их религиозность уже совсем другая. Оглядываясь вокруг, они видят, что Бог бессилен, и впадают от этого в отчаянье. В их эпоху еще ни у кого не появилось желания воскликнуть, будто бы Бог умер, как это сделает в XIX веке Фридрих Ницше, но они видят, что Бог – далеко не во всём всемогущий Царь. Они видят это, не могут осмыслить и впадают в отчаянье. Вот истоки гамлетовской боли, вот истоки отчаянья Дон Кихота: Бог – совсем не всемогущий Царь, с Богом всё совсем не так просто. Гамлет, Дон Кихот и те люди, которые жили в их эпоху, те люди, о внутреннем мире которых нам рассказывают Шекспир и Сервантес, разглядели, что кроме силы Божией есть еще и Его слабость, есть еще и Его беззащитность, Его немощь. Это огромный шаг по сравнению с Данте, по сравнению со Средневековьем. Но только они не поняли еще, что в этой немощи Божией и заключается Его сила.

Немощь Божия – это что-то очень важное, но совсем не такое страшное. И, конечно же, если бы Гамлет (Шекспир), или Дон Кихот (Сервантес), или их современники глубже вчитывались в Евангелие, они бы это поняли. Но они понять этого не сумели. Они остановились на пороге нового вúдения Бога. И вместе с ними на пороге застыло всё человечество, в течение трех столетий – XVII, XVIII и XIX веков – пытаясь безуспешно возвращаться к старым формам представления о Боге. Отсюда, например, романтизм как ренессанс Средневековья, отсюда Виктор Гюго с его «Легендами веков» и т.д. Другие попытались, как Ницше, сказать, что Бог умер. Третьи, и таких с каждым веком было всё больше, говорили просто, что Бога нет, и отвергали для себя всякое богословие.

И только на рубеже XX века, а может быть, и после его наступления, был сделан шаг вперед, огромный, чрезвычайно важный. Стало ясно, что Бог являет нам Себя не сокрушая скалы, не демонстрируя Свою власть над миром, но совсем наоборот – в полной беспомощности: в беспомощности Распятого, в беспомощности новорожденного Ребенка, в беспомощности Умирающего. В полной беспомощности являет нам Себя Бог и обнаруживает через эту слабость, беззащитность и немощь Свое всесилие, Свое всемогущество. Вот это стало ясно только в XX веке. Поэтому можно говорить, что в XX веке христианство вышло из того кризиса, который оно действительно переживало все последние века.

Хотя, конечно же, были люди, и прежде видевшие, чтó такое Божия немощь, которая делает человечество другим, которая возрождает и преображает его. Если бы не было таких людей, то не было бы «Пьеты» Микеланджело, не было бы и очень многих других произведений как художественной, так и аскетической литературы, как живописи, так и скульптуры. Сейчас много спорят о Возрождении, чтó это такое: renaissance du paganisme (возрождение язычества), возврат к дохристианскому прошлому или что-то другое. Действительно, когда читаешь стихи и прозу писателей эпохи Возрождения, когда смотришь в галереях статуи и картины, созданные в эту эпоху, иногда приходит в голову мысль о том, что итальянское Возрождение XV–XVI веков действительно было возвратом к античности. И вместе с тем исчерпывающий ответ на вопрос, который я только что задал самому себе и вам, заключается всего лишь в двух словах: «Pieta» Микеланджело. (Скульптор получил заказ на эту работу в 1498 году, когда ему было всего лишь двадцать три года.)

Ирина Михайловна Поснова, недавно скончавшийся директор брюссельского издательства «Жизнь с Богом», рассказывает в своих, к сожалению, до сих пор еще не опубликованных записках о Всемирной выставке 1958 года в Брюсселе. Она работала на этой выставке в павильоне Ватикана, где среди экспонатов находилась и «Пьета» Микеланджело. «Все советские посетители, – говорит Ирина Михайловна, – останавливались здесь, перед этой скульптурной группой. А кто-то даже сказал: “Когда смотришь на «Пьету», то задумываешься о Боге и появляется огромное желание верить”».

Безусловно, очень многие люди, бредя в тумане, спотыкаясь и ошибаясь, делали шаги куда-то дальше, за пределы того пространства, которое позднее так четко обозначил Шекспир в фигуре своего Гамлета. Но только рассказать об этом по-настоящему смогли лишь христиане XX века. Поэтому о нашем трудном веке можно говорить как о времени, когда апостольское понимание сути нашей веры вновь начинает возвращаться к человечеству.

На первый взгляд кажется, что было бы лучше, если бы мы до сих пор оставались такими же, каким был Роланд, воспетый во французской эпической поэме, какими вообще были люди раннего Средневековья в целом. Но, увы, в жизни всё совсем не так просто.

Радио "София",  29 января 1998 года


[1] Пс 92: 1.

[2] Ад. XII, 34–45. Здесь и далее песнь приводится в переводе М.Л.Лозинского.

[3] Ад. IV, 52–61.