1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

«Энеида» Вергилия. Беседа на радио "София" 29 апреля 1998 года

Мне хотелось бы сегодня поразмышлять с вами о творчестве Публия Вергилия Марона, римского поэта и религиозного мыслителя, как назвал его современный переводчик «Энеиды» Сергей Ошеров. О творчестве поэта, которого римляне ценили больше, чем кого бы то ни было другого. Поэта, которого в Средние века считали почти пророком, а потом основательно забыли. О творчестве того самого поэта, которого Данте избрал своим проводником по Аду и Чистилищу.

Вергилий умер в 19 году до нашей эры, то есть буквально накануне тех дней, когда начал свою проповедь Иисус. Вергилий – человек, всю жизнь проведший в Италии, римлянин по рождению, по воспитанию и культуре, тем не менее, был как-то связан с Востоком, и в том числе – с Востоком библейским. В IV эклоге, в IV картине из сборника «Буколик», пастушеских стихотворений, Вергилий говорит о будущем, которое описывает в таких словах:

Сами домой понесут молоком отягченное вымя

Козы, и грозные львы стадам уже страшны не будут.

Будет сама колыбель услаждать тебя щедро цветами.

Сгинет навеки змея…[1]

Эти слова, я думаю, всем нам сразу же напомнят книгу пророка Исайи, а именно 11‑ю главу, 6‑й стих: «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их». И дальше: «Младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою к гнезду змеи». Видите, знаменитые слова из пророчества Исайи знал Вергилий. Знал не потому, что читал пророка, не потому, что был знаком с Библией, нет. Только по той причине, что он читал их на греческом языке в пересказе кого-то из александрийских поэтов. Но, тем не менее, пусть из вторых рук, а всё-таки к Библии он прикоснулся. И именно по этой причине в Средние века его считали почти пророком. Даже на одной из стен Благовещенского собора Московского Кремля среди древних мудрецов и праведников прошлого изображен Вергилий.

В историю литературы Вергилий вошел своей «Энеидой», поэмой о том, как бежал из горящей Трои Эней (сын богини Венеры и Анхиза), унося на плечах старика отца и на руках – маленького своего сына Аскания (или Юла). Эней, покинув горящую Трою, в конце концов после долгих странствий попадает в Италию, на Апеннинский полуостров, где основывает новый город и становится прародителем римлян. Вот о чем должна была быть написана эта поэма. Причем надо сказать, что заказал Вергилию ее сам Август. Человек, который сосредоточил в своих руках власть практически над всем тогдашним миром, над всем Средиземноморьем, нуждался в идеологическом обосновании своей власти и своего могущества. Он становится заказчиком «Энеиды», поэмы, которая должна прославить Рим, которая должна прославить его историю, его будущее и не в последнюю очередь – самого Августа. Дело в том, что, согласно римскому мифу, род Юлиев берет начало от Юла, сына Энея. Таким образом, в исторической перспективе главным героем «Энеиды» оказывается даже не Эней, а последний из его потомков, современник поэмы, современник Вергилия – сам Август.

Вергилий, автор пастушеских стихов о любви, настолько был застенчив, настолько смущался среди людей, краснел и замолкал, что его дразнили, называя девушкой, имея в виду, что имя «Вергилий» похоже на латинское слово virgo, дева, – вот откуда это прозвище. Так вот, этот поэт-лирик оказывается призванным к новой работе, к работе, которая, казалось бы, совсем не для него. Но Август знает, чтó делает. Он (или его советники) прекрасно понимает, что такой поэтической силы, как у Вергилия, ни у кого сегодня нет. Никто другой так с этим заданием не справится, как может справиться Вергилий. Вот почему Вергилий становится автором «Энеиды».

Для античности достаточно типично было искать идеал в прошлом. Миф о Золотом веке был распространен не только у греков, но повсюду, и пересказывался он и греками, и римлянами десятки, если не сотни раз в разных вариантах, в разных поэтических и драматических произведениях. Во всяком случае, идеальный мир, с точки зрения человека античности и поздней античности, тоже существовал в прошлом. У Вергилия он оказывается в будущем. Поэма Вергилия посвящена тому, что идеальный мир только наступает, только мало-помалу утверждается. Высшая ценность приписывается в «Энеиде» именно будущему. И это (о чем, кстати говоря, писал лет тридцать тому назад Сергей Александрович Ошеров, современный переводчик «Энеиды») говорит о том, что поэт испытал влияние восточной и прежде всего библейской религиозности на ее пророческой стадии.

Вергилий берется за заказанную ему работу и делает ее, надо сказать, довольно странным, с точки зрения поэта, образом. Он пишет «Энеиду» прозой, большими кусками, не сначала, а начиная с эпизодов, расположенных впоследствии внутри поэмы. Затем эту прозу он начинает переделывать в стихи, работая над этими стихами и долго, и упорно. Одиннадцать лет ушло у него на «Энеиду», при том что поэма так и не была закончена.

Вергилий обязан говорить в этой поэме о Риме и о его мировой роли. «Рим до пределов Вселенной расширит власти пределы своей», – говорит в VI книге «Энеиды» Энею, ее главному герою, старец Анхиз, уже умерший. Эней специально опускается в подземный мир, в царство усопших, чтобы встретить там своего отца. Анхиз восклицает:

«Смогут другие создать изваянья живые из бронзы

Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,

Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды – не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно –

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных».[2]

Напоминаю, что действие «Энеиды» относится к той эпохе, когда только-только закончилась Троянская война, когда еще не было создано греческих статуй, когда еще не были написаны трактаты греческих ученых, астрономов, физиков и так далее. Поэтому «изваянья живые из бронзы» или «обличье мужей», повторенное в мраморе – греческое искусство, с точки зрения героев «Энеиды», относится к далекому будущему. Это взгляд из XII века в V век до нашей эры. И греческая наука тоже начнет развиваться только в будущем. «Движенья неба искусней вычислят иль назовут восходящие звезды, не спорю: лучше», – восклицает Анхиз, говоря о греках. «Римлянин! – обращается он не только к своему сыну, но и ко всем римлянам, которые только потом, через много веков родятся. – Ты научись народами править державно – в этом искусство твое! – налагать условия мира, милость покорным являть и смирять войною надменных». Вот она, та доктрина Великого Рима, который призван установить мир во всей Вселенной. Доктрина, которую обязан был воплотить в своей поэме Вергилий.

Повторяю, ему, лирику и поэту любви, это было очень трудно – ему, автору «Буколик», в которых пастухи рассказывают друг другу о своей жизни, о своей любви, играют друг другу на свирели и взирают на то, как клонится к закату день. Но, тем не менее, задача была поставлена, заказ поэтом был принят. Ничего другого, как выполнять этот заказ, ему просто-напросто не оставалось.

Об Энее уже рассказывается в гомеровской «Илиаде». Поэтому в основу поэмы положен достаточно древний миф. В поэме двенадцать книг. Начинается она на седьмом году странствия Энея. На пути в Италию он застигнут бурей и прибит к берегам Карфагена. Здесь, в Карфагене, он рассказывает царице Дидоне о падении Трои, о своих скитаниях. Между ним и Дидоной вспыхивает любовь. Но рок, фатум велит ему продолжать путь. Он, Эней, принадлежит не самому себе, но истории. Вот поэтому брошенная им Дидона убивает себя на костре, а Эней движется дальше. Минуя Сицилию, он устраивает игры в память своего отца, не выдержавшего тягот пути и умершего. Эней прибывает в Италию и там спускается в Аид, чтобы узнать от тени своего отца о славной судьбе своих потомков. Царь Латин принимает Энея и обещает ему свою дочь в жены. Но жених ее Турн идет на Энея войной. Сам Эней спешит за помощью к царю Эвандру на место будущего Рима, который еще не основан; получает дар от Вулкана и Венеры: доспехи и щит с изображением грядущей истории Рима (это VIII книга). Тем временем Турн, храбрый и благородный, теснит троянцев. Вернувшийся Эней отражает врагов, Турн убивает его друга Палланта (это сын царя Эвандра), описывается его погребение, единоборство вождей, в котором Эней поражает Турна (это XII книга). На этом поэма заканчивается.

Первая ее половина, первые шесть книг – это странствия Энея (своего рода римская «Одиссея»). Вторые шесть книг – это битвы в Италии (своего рода римская «Илиада»). При этом, хотя очень многие эпизоды в «Энеиде» построены по образцу гомеровских, «Энеида» начинается не с начала, а с середины действия. О том, чтó было в начале, мы узнаём потом, из рассказа героя. Это как раз тот самый прием, который использован у Гомера в «Одиссее». Буря у чужих берегов. В бурю попадает Одиссей у берегов острова феаков. В бурю попадает Эней. Герой рассказывает на пиру о своих скитаниях. Его задерживает женщина: Калипсо – у Гомера, Дидона – у Вергилия. Поминальные игры (это тот самый эпизод, которым кончается «Илиада»), сошествие героя в Аид, в царство мертвых (об этом мы уже читали в «Одиссее»). Перечни воинов, битва в отсутствие героя, изготовление оружия, ночная вылазка, перемирие, нарушение перемирия, совет богов… Все эти эпизоды «Энеиды» у Вергилия нам уже знакомы по гомеровским поэмам. И, тем не менее, между поэмой Вергилия и гомеровскими поэмами существует огромная разница.

Поэмы Гомера впитали в себя стихию народного творчества. В гомеровских песнях слышен глухой гул Эгейского моря и заунывная песня певца-рапсода. «Энеида» Вергилия – это литература. Это текст, над которым поэт работал долго и упорно. Это текст, который поэт отшлифовывал в течение целого десятилетия. Это при том, что гомеровские поэмы, конечно, складывались столетиями. Но здесь, у Гомера, бушует стихия, у Вергилия же мы видим работу поэта над текстом. Работу напряженную, работу вдохновенную, но работу одного поэта. Текст отшлифован до предела. Дальше отшлифовать такой текст, наверное, было бы уже невозможно.

Вся «Энеида» построена на тысячах и тысячах звуковых повторов. Я думаю, что вы, дорогие друзья, знаете, что в античной поэзии не было рифм. Рифма пришла в литературу Европы не раньше XII века, во времена провансальских трубадуров и французских труверов, во времена латинских гимнов, из которых самый известный, наверное, Stabat Mater. Во времена Вергилия рифмы не было, но зато были звуковые повторы внутри строки. Этими повторами действительно знаменита «Энеида» Вергилия: Infandum, regina, jubes renovare dolorem[3], – восклицает Эней, обращаясь к Дидоне. – «Ты, царица, велишь мне вспоминать горе, о котором даже и говорить невозможно». В этой строке четыре раза повторен слог «re»: renovare, regina, dolorem. И так будет не только в этой, но в любой другой строке «Энеиды». Я хочу привести тому несколько примеров, но всё-таки не на латинском языке, а в русском переводе Сергея Ошерова. «…Ураганом ревущая буря Яростно рвет паруса»[4], – описывает поэт шторм на море. В каждом слове звучит звук «р»: «ураганом ревущая буря яростно рвет паруса». Эней рассказывает царице Дидоне о своих странствиях, и – «звезды ко сну зовут, склоняясь к закату»[5]. Трижды повторяется звук «з» (в оригинале «s»): suadentque cadentia sidera somnos. Действительно, в такой строке при помощи звука (даже не слога, а именно звука) поэт рассказывает нам о ситуации.

Под стенами Трои появляется огромный деревянный конь, и жители, не понимая, в чем дело, хотят ввести его в город. Только один жрец Лаокоонт предупреждает их о том, что этого делать нельзя ни в коем случае.

…Нетерпеньем горя, несется с холма крепостного

Лаокоонт впереди толпы многолюдной сограждан,

Издали громко кричит: «Несчастные! Все вы безумны!

Верите вы, что отплыли враги? Что быть без обмана

Могут данайцев дары? Вы Улисса не знаете, что ли?

Либо ахейцы внутри за досками этими скрылись,

Либо враги возвели громаду эту, чтоб нашим

Стенам грозить, дома наблюдать и в город проникнуть»,[6] –

восклицает Лаокоонт, но его никто не слышит. Он хватает копье и бросает его в деревянный бок коня.

…И в утробе коня потрясенной

Гулом отдался удар, загудели полости глухо.[7]

Сам стих этот гудит, как загудело пустое брюхо коня в тот момент, когда нанес по нему удар копьем Лаокоонт: «гулом отдался удар, загудели полости глухо».

Вот что представляет собой мастерство Вергилия как поэта. Действительно, второго такого поэта в Риме не было. Август выбрал автора для своей «Энеиды» верно. Ни Проперций, ни Тибулл, ни Гораций, никто другой не смог бы справиться с той задачей, с которой справился Вергилий.

Я напоминаю вам, что наша сегодняшняя беседа посвящена творчеству и философии Публия Вергилия Марона. Я сознательно употребил сейчас слово «философии», потому что сам Вергилий многократно говорил о том, что он хочет оставить поэзию и заняться философией. Но только Август не давал ему этого сделать. Август ждал от него «Энеиды» и требовал продолжать работу над поэмой.

И действительно, в «Энеиде» есть потрясающие места, прежде всего – история Лаокоонта, текст, фрагмент из которого я вам сейчас привел. Мы знаем о Лаокоонте не только по тексту поэмы Вергилия. Мы знаем о нем по замечательной скульптурной группе, которая дошла до Нового времени в довольно плохом состоянии, но была блестяще реставрирована Микеланджело Буонарроти.

…Змеи же прямо

К Лаокоонту ползут и двоих сыновей его, прежде

В страшных объятьях сдавив, оплетают тонкие члены,

Бедную плоть терзают, язвят, разрывают зубами;

К ним отец на помощь спешит, копьем потрясая,

Гады хватают его и огромными кольцами вяжут,

Дважды вкруг тела ему и дважды вкруг горла обвившись

И над его головой возвышаясь чешуйчатой шеей.

Тщится он разорвать узлы живые руками,

Яд и черная кровь повязки жреца заливает,

Вопль, повергающий в дрожь, до звезд подъемлет несчастный.[8]

Так описывает гибель Лаокоонта Вергилий. В сущности, всё это мы знаем, даже те из нас, кто никогда не держал в руках Вергилиевой «Энеиды», потому что всё это изображено в мраморной скульптурной группе «Лаокоонт и его сыновья».

Итак, поэма дописана. Пусть она не дошлифована до конца, но она уже существует. Однако поэт не просто недоволен тем, чтó получилось. Он считает, что «Энеида» не должна увидеть свет. Он велит своему другу Варию сжечь поэму, если сам не успеет этого сделать. Из поездки на Восток он возвращается умирающим, требует «Энеиду», чтобы сжечь ее, но друзья не дают ему рукопись. Вергилий умирает, оставив завещание, в котором просит не публиковать ничего из того, что сам он не издал при жизни. Из всего этого ясно видно, что свою поэму Вергилий ощущает как неудачу.

Это и понятно. Лирик и поэт, в начале своего пути именно как лирик утверждавший ценность индивидуальности, теперь он вынужден отстаивать категорический императив над-индивидуальности. Он призван воспеть власть Рима над миром и власть принцепса, а именно Августа, над Римом и миром. Религиозная философия великого поэта сталкивается с притязаниями политической власти на особую духовную роль в мире будущего. Именно для этого Август поручил написать «Энеиду» Вергилию, а не кому-то другому. Поэт, обладающий таким потрясающим мастерством, человек такой скромности, застенчивости и такого лиризма должен обоготворить государство, его идеологию и личность его главы.

О проблеме Вергилия блестяще написал в одной из немногочисленных своих статей Сергей Ошеров, поэт-переводчик, который кроме переводов почти ничего не издавал. Всё-таки одну статью о Вергилии он написал. Она называется «История, судьба и человек в “Энеиде” Вергилия». Итак, Ошеров говорит о том, что перед Вергилием встает проблема Великого Инквизитора. Чем дальше работает он над «Энеидой», тем лучше понимает неспособность политического мессианизма, обоготворяющего государство и правителя, решить проблемы личности и свободы. Вергилий попадает в тупик. Идеология давит на личность. В результате личность человека, его индивидуальность, его внутренний мир, его свобода – всё окажется раздавленным идеологией. За двадцать веков до тоталитарных систем XX века, в которых всё это было реализовано, Публий Вергилий Марон увидел, до какой степени страшна такая идеология, понял, до какой степени больно за личность, за живого человека, который призван быть свободным. Отсюда – бесконечная боль последних книг, там, где описывается единоборство между Энеем и Турном, там, где описывается война, которую ведут эти два героя друг с другом. Эти тексты, эти книги, эти страницы больно читать. И когда их читаешь с болью, то хочешь не хочешь, а задумываешься над тем, как больно было их писать поэту. Я приведу всего лишь несколько строк из текста, который, повторяю, читать больно.

Вытащить хочет Паллант копье из раны – но тщетно:

Кровь из тела и жизнь одним путем утекают.

Раною вниз умирающий пал; загремели доспехи;

К вражьей земле он приник обагренными кровью губами.[9]

Полон радости Турн и горд прекрасной добычей.

О человеческий дух! Судьбы он не знает грядущей,

Меры не может блюсти, хоть на миг вознесенный удачей!

Время настанет – и Турн согласится цену любую

Дать, лишь бы жив был Паллант, и добычу и день поединка

Сам проклянет. Аркадцы кладут, стеная и плача,

Юноши тело на щит, и друзья уносят героя.

Вновь ты вернешься домой, о родителя горе и гордость!

Тот же унес тебя день, который в битву отправил,

Но и короткий свой путь ты устлал телами убитых.[10]

Вот как описывается война у Вергилия. Прав, несомненно прав был Михаил Гаспаров, когда воскликнул: «Война у Вергилия много страшнее, чем у Гомера!» Трагизм «Энеиды» – пределен. Читаешь эти строки – и руки дрожат, и сердце болит. И не может не быть больно от этого текста. Поэт зашел в тупик, он оказался перед той самой проблемой, перед которой в XIX веке окажется Достоевский. Счастье, которое создается для миллионов, счастье, которое куется для всех мудрым правителем при помощи мудрой идеологии, обрекает на катастрофу живого человека, живую личность, живую индивидуальность. Все вместе счастливы и пребывают в полном восторге, но каждый человек в отдельности бесконечно несчастен, потому что лишен своего «Я», обезличен и растоптан.

«Именно потому, – говорит Сергей Ошеров, – что Вергилий потерпел неудачу, именно потому, что он не сумел выполнить тот заказ, который был дан ему Августом, он написал поэму, которая не умерла, поэму, которую вот уже два тысячелетия читают и будут еще читать долго». Написал поэму, в которой сумел рассказать совсем не о той миссии, к которой призван Рим, и не о той славе, которую стяжает вождь нового Рима Август, а о бесконечности человеческой боли, о том, как больно бывает живому человеку, когда он оказывается раздавлен государством и идеологией, раздавлен тем самым счастьем, которое создается для всех без исключения. Именно потому, что Вергилий потерпел неудачу, выполняя заказ Августа, он вошел в историю, а «Энеида» его сохранилась.

Надо сказать, что был у Вергилия один современник – поэт, которого звали Рабирий. Он написал еще одну поэму на заказ, в которой рассказывал о войнах, что вел Август. До нас от этой поэмы не дошло ни строки, о поэте мы знаем только его имя. Но вот его-то работа увенчалась успехом. Он сумел выполнить заказ принцепса, заказ Октавиана. Но зато не сумел ответить хотя бы частично на те «проклятые» вопросы человечества, на которые дал ответ Вергилий в своей действительно «навсегда живой», как говорит Сергей Александрович Ошеров, поэме.

Я напоминаю вам, что сегодняшняя наша передача была посвящена творчеству Публия Вергилия Марона, поэта и мыслителя, «религиозного мыслителя», как сказал Сергей Ошеров, последний из трех переводчиков «Энеиды» на русский язык. До Сергея Александровича «Энеиду» перевел сначала Афанасий Фет, а потом Брюсов. И надо сказать, что скромнейший Сергей Ошеров оказался много тоньше как переводчик, чем два знаменитых его предшественника.

Вергилий работал над своей поэмой одиннадцать лет. У Ошерова на «Энеиду» ушло пятнадцать, а на самом деле гораздо больше, потому что перевести поэму Вергилия он решил, еще будучи школьником, а завершил свой труд на рубеже 1960‑х и 1970‑х годов, почти тридцатилетним человеком. Правда, когда поэма была закончена, когда Ошеров принес текст в издательство, и он уже должен был публиковаться, в «Художественной литературе» собрался специальный совет по поводу того, разумно ли публиковать работу такого молодого человека. К счастью, кто-то всё-таки понял, что разумно.

Я посвятил последние несколько минут нашего с вами разговора личности переводчика по той причине, что вчера, 28 апреля, исполнилось пятнадцать лет со дня его безвременной кончины. Ошеров сумел познакомить русского читателя с «Энеидой» Вергилия, с поэмой, которая даже после Брюсова, великого мастера и по-настоящему большого поэта, всё еще казалась непереводимой. Я надеюсь, что сумел в сегодняшнем нашем разговоре довести до вас основные тезисы Сергея Ошерова, разумеется, снабдив их собственными примерами и оттолкнувшись от собственного опыта чтения гексаметров Вергилия, которого я читаю уже тоже тридцать примерно лет и мастерству которого все эти тридцать лет поражаюсь.

Вергилий не только потрясающий поэт, не только удивительный лирик, но и очень серьезный и очень трагичный мыслитель. Личность, раздавленная идеологией. Война, которую идеология объявляет человеческой свободе, – вот главная тема «Энеиды», поэмы, которая не устарела за две тысячи лет.

Радио "София", 29 апреля 1998 года 


[1] Вергилий. Буколики. Эклога IV, 21–24. Перевод С.В.Шервинского.

[2] Вергилий. Энеида. VI, 847–852. Здесь и далее поэма цитируется в переводе С.А.Ошерова.

[3] Энеида. II, 3–8.

[4] Энеида. I, 102–103.

[5] Энеида. II, 9.

[6] Энеида. II, 40–47.

[7] Энеида. II, 52–53.

[8] Энеида. II, 212–222.

[9] Энеида. X, 486–489.

[10] Энеида. X, 500–509.