1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Славянская Библия как источник для будущего русского перевода

Мир Библии
1995
№1

К славянскому тексту Библии мы относимся либо как к памятнику древней отечественной письменности – и тогда сличаем рукописи, занимаемся текстологией, публикуем рукописи, либо как к литургическому тексту – и воспринимаем его со знаком плюс или со знаком минус (это уже зависит от личных взглядов). Мне же представляется необходимым рассмотреть другую сторону проблемы: переводческое мастерство святых Кирилла и Мефодия и их продолжателей, ибо замечательный перевод славянских первоучителей имеет непосредственное отношение к тем трудностям, которые на каждом шагу подстерегают современного переводчика.

Разумеется, и французский, и английский, и любые иные современные переводы и комментарии служат нам большим и важным подспорьем в работе. Но славянский текст, который глубочайшим образом укоренен в тысячелетней истории русского языка, русской религиозной мысли, гимнографии, в молитве – это, в конце концов, есть мерило будущего русского и других славянских и, возможно, не славянских переводов.

Хотя мы постоянно подчеркиваем, что первоучители переводили текст «слово за слово» – «verbum ad verbum», но на самом деле это, конечно, не так. Иногда приводят примеры переводческих неудач Кирилла и Мефодия. С одного из таких примеров я и начну. В Евангелии от Матфея (11: 5) Кирилл и Мефодий пишут: «Нищие благовествуют», переводя слово εὐαγγελίζονται как «благовествуют». Это слово, обозначающее вполне активное действие, попадает в Синодальный и другие русские переводы. На самом же деле во всех без исключения переводах на иные языки эта фраза звучит так: «благая весть возвещается нищим». К примеру, в «New International Version» (NIV) и «Good News Bible» сказано: «and the Good News is preached to the poor» и даже: «and the poor have the gospel preached to them». Такого рода понимание направляет нас непосредственно к источнику слов Иисуса, сказавшему в ответ на вопрос учеников Предтечевых: «Пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите» (Мф 11: 4) (это Исайя 61: 1: ἔχρισέν με κύριος εὐαγγελίσασθαι πτωχοῖς). Естественно, мы вспоминаем и о Нагорной проповеди: Господь помазал Иисуса благовествовать нищим, и вот нищие слышат Благую Весть.

Разумеется, таких примеров привести можно очень много, потому что и Кирилл, и Мефодий тоже были людьми, не застрахованными от ошибок. Но одиннадцать веков, отделяющие нас от первоучителей, не обесценили их замечательных находок, которыми мы часто пренебрегаем, отвергая славянский текст как устаревший и утративший свое и филологическое, и миссионерское значение.

Начало Евангелия от Иоанна (1: 14): «И Слово стало плотию и обитало с нами», – сказано в Синодальном переводе. Но вот как – блестяще! – передано славянским переводом греческое ἐσκήνωσεν: «И вселися в ны». Для сравнения – NIV: «and made his dwelling among us» или в «Bible de Jerusalem»: «Il a habité parmi nous».

Если Слово вселилось в нас – значит, оно и ныне пребывает: вселилось – и пребывает. Но если оно «обитало с нами» – это русский имперфект, это русское прошедшее незаконченное: я читал – значит, не читаю; я писал – значит, не пишу. Греческий же аорист ἐσκήνωσεν, равно как и славянское «вселися», оставляет вопрос открытым: что происходит теперь, мы не знаем, тем более что Ин 1: 14, безусловно, имеет прямую параллель с последним стихом Евангелия от Матфея, где Господь говорит: «И се, аз с вами есмь во вся дни до скончания века, аминь». Так вот: «Я с вами во все дни до скончания века» – это и есть «вселися в ны». И английский «made his dwelling» обеспечивает именно такое понимание: сделал, поставил Свой шатер. Иными словами: Бог поставил Свою шхину, Бог разбил шхину среди нас. Замечательно евангелист передает еврейское слово «шхина» чисто звуковым образом: ἐσκήνωσεν. Нет в греческом «ш», и он говорит: σκν. Эти три согласные передают слово «шхина», мы сразу понимаем, о чем идет речь. Что касается русского текста, то он сообщает нам: некогда Некто из Назарета проповедовал, но теперь среди нас Его нет.

Второй пример: ἐγὼ εἰμί – «Аз есмь». «Аз есмь» – в 8 главе у Иоанна встречается три раза (8: 23; 28; 58); в Синодальном переводе все три раза написано: «Это Я». Вместе с тем, когда мы читаем этот текст и видим по-гречески:Ἐγὼ εἰμί, по-английски: «I am», по-французски: «Jе suis», то сразу вспоминаем эпизод из книги Исход, когда Господь произнес из Неопалимой Купины: «Аз есмь Тот, Кто есмь, Аз есмь Сущий» Имя Божье ясно прочитывается во французском «Je suis», в английском «I am», в славянском «Аз есмь», но никак не подразумевается в русском «Это Я». Более того, в 18 главе от Иоанна (стихи 5 и 6) Иисус спрашивает Иуду в саду: «Кого ищете?» Ему отвечают: «Иисуса Назорея», – и Он произносит: «Аз есмь». Они отшатнулись и пали на землю – «и падоша на земли». Из русского перевода ответа Иисуса: «Это Я» – ни один самый проницательный читатель не поймет, почему они пали на землю. Но греческое Ἐγὼ εἰμί, равно как и славянское «Аз есмь», направляет нас к Купине, к словам, которые слышит из Купины Моисей: «Аз есмь Тот, Кто есмь».

Наконец, то же самое: καὶ ἰδοὺ ἐγὼ μεθ' ὑμῶν εἰμι (в последнем стихе у Матфея по-русски: «Я с вами во все дни», без глагола «быть», потому что нет «есмь» в современном русском языке) не воспринимается как завершение того, что уже прозвучало в 1 главе у Матфея – «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил». Это как бы два ключевых стиха в начале и в конце у Матфея: «Нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо: с нами Бог» и «Аз с вами есмь» (т.е. Бог с вами).

В центре Евангелия то же самое повторяется: «Там, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф 18: 20). Таким образом, это главная тема Евангелия от Матфея; она – в силу особенностей современного русского языка, где глагол «быть» не спрягается и не имеет этой формы «есмь», – растворяется и не звучит так остро, так напряженно, так бесспорно, как она звучит и на греческом, и на современных языках Западной Европы.

Еще один пример (Ин 2: 11) – рассказ о браке в Кане Галилейской завершается словами о том, что положил Иисус «начаток знамениям». «Начаток знамениям» – в славянском переводе, по-гречески – ἀρχὴν τῶν σημείων, в Синодальном – «начало чудесам». Всё-таки σημείων – это не чудо, а именно знамение. Вспомните, что у Иоанна (20: 30): «Многа же и ина знамения» – «Много и других чудес» (в Синодальном переводе). Или опять у Иоанна (10: 41): «Знамения не сотворил ни единого», а в Синодальном: «Не сотворил никакого чуда». Вместе с тем, первые (вплоть до истории с Лазарем) десять глав Евангелия от Иоанна мы так и называем «Книгой знамений»: речь идет не о чудесах, а о знамениях. Если мы, сравнивая, скажем, евангельские рассказы о расслабленном или о слепорожденном, обратимся к тропарям соответствующих послепасхальных недель, то именно так – не как чудеса, а как знамения – рассматриваются в византийской и славянской гимнографии эти евангельские события.

Что касается слова «чудо», то у синоптиков – это, действительно, «чудеса», или «силы» (в славянском тексте часто встречаются «силы»). Нет слова «чуда» – θαῦμα, оно вообще не присуще Евангелию и встречается в греческом тексте только однажды (2 Кор 11: 14). «И не удивительно, – восклицает Павел, – потому что сам сатана принимает вид Ангела света». «И не удивительно» – здесь корень θαῦμα – это единственный случай. Вероятно, два слова – θαῦμα и τέρατα – обозначают какие-то механические чудеса, которые будут творить псевдохристы и псевдопророки (Мк 13: 22 и Мф 24: 24). Тут, действительно, уместно слово τέρατα. То, что делает Иисус, – это или αἱ δυνάμεις – проявление Его силы, или же τὰ σημεῖα – знамения. Вот на что обращает наше внимание славянский перевод и что поразительно игнорирует Синодальный перевод.

В Евангелии от Иоанна (2: 12): «Сниде в Капернаум» – славянская калька κατέβη. Современные западные переводы (например, NIV) дают всё-таки: «Не went down». Это «down», эта κατέβη связывают претворение воды в вино во время брака в Кане Галилейской с изгнанием торгующих из храма. Возможно, здесь переход от уровня мистического на уровень печальной реальности воспринимается как снисхождение, поэтому κατέβη – это не только топографическое движение вниз; во всяком случае, он имеет более глубокий смысл, и каким-то образом необходимо сохранить его в будущем переводе.

Иоанн 19: 27 – Мария у Креста. «И от того часа поят ю оученик во своя си». Вот это греческое – εἰς τὰ ἴδια – передано очень буквально – «во своя си». Но это всё-таки не просто «к себе». В комментариях к этому месту всегда наши толкователи подчеркивают, что речь идет о каком-то внутреннем единении с Марией, а не просто о ее пребывании в доме у Иоанна.

Можно привести примеры и обыкновенной неточности Синодального перевода по сравнению со славянским, как, например, Мф 15: 8, Мк 7: 6. В Синодальном говорится: «люди» – это цитата из пророка Исайи: «Люди сии... чтут Меня языком». У первоучителей в славянском тексте слово λαός переведено точно: «народ». В самом деле, это упрек в адрес народа Божьего, а поскольку народ Божий – это мы, то это упрек в наш с вами адрес.

Иоанн 4: 46–54. В Синодальном переводе последовательно используется слово «сын», в то время как в греческом языке – не только υἱός но и τὸ παιδίον и даже παῖς: «Твой сын здоров» – потрясающее повторение. В славянском всё-таки есть «отроча». Основная масса переводчиков игнорирует то, что в греческом тексте употребляются три разных слова – сын, отрок, дитя. Славянские переводчики это заметили, хотя непоследовательно: дважды пропустили, один раз заметили.

Когда греческий текст Иоанна 4: 46–54 сопоставляешь с 8 главой Матфея – об исцелении слуги капернаумского сотника, то может возникнуть вопрос: об одном и том же событии говорят евангелисты или нет? Когда это место читаешь в Синодальном переводе, то оказывается, что в одном случае – «слуга», в другом – «сын». Это совершенно разные истории, не имеющие отношения друг к другу, так что здесь авторы славянского текста фиксируют наше внимание на той проблеме, на которую потом переводчики более позднего времени не обращают уже внимания.

Последние строки Евангелия от Иоанна: «и самому миру не вместить бы написанных книг». Это Синодальный перевод. В славянском тексте τὰ γραφόμενα βιβλία очень хорошо передано: «пишемых книг». Владыка Кассиан (Безобразов) перевел: «книг, которые стали бы писать», – и это довольно точно повторяется в таких современных переводах, как NIV: «The books that would be written».

Таким образом, обращение к славянскому тексту сулит возможность весьма интересных находок для современного переводчика. Это касается не только тех случаев, когда какие-то особенности остались незамеченными авторами Синодального перевода, как я сейчас показал, но и тех мест, которые в Синодальном переводе воспроизведены неправильно. Вот, например, Лука 8: 18: «А кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь». Так по-русски. Но «думаю иметь» – это «я думаю поехать в Питер», «возможно, через неделю поеду». По-славянски же: «Иже аще не имать, и еже мнится имея, возмется от него», славянским «мнится» вполне точно передано греческое καὶ ὃ δοκεῖ ἔχειν ἀρθήσεται ἀπ' αὐτοῦ, т.е. греческий nominativus cum infinitivo, не существующий, разумеется, у нас, передан достаточно точно: δοκεῖ. В Синодальном переводе это теряется. В английском же варианте: «The little he thinks he has», т.е. как в славянском: то, что он, как ему кажется, имеет.

Далее, последнее зачало Евангелия от Марка – 16: 16. Стих этот не укладывается в мое сознание вот уже несколько десятилетий, так как инфинитив употреблен: «будет креститься». Но по-русски «будет креститься» – это значит будет осенять себя крестным знамением, «faire le signe de la croix». В славянском же тексте: «И крестится», потому что человек, как известно, может быть крещен один раз. «Будет креститься» с инфинитивом имеет итеративный характер: будет делать либо постоянно, либо неоднократно – третьего не дано. Поэтому «будет креститься» – это какая-то фантастика. У владыки Кассиана Безобразова: «уверовавший и крестившийся», как в греческом. Славянский же текст, где употреблено придаточное предложение: «Иже веру имет и крестится», скорее следует латинской версии: «qui crediderit ed baptizatus fuerit».

Надо сказать несколько слов и о проблеме латинизмов славянского текста. Например, молитва мытаря (Лк 18: 13): «Боже, милостив буди мне грешному». В греческом это: ἱλάσθητι μοι τῷ ἁμαρτωλῷ. Что касается ἱλάσθητι – то это hapax, два раза в псалмах греческих встречается, но, правда, постоянно употребляется в молитве Пресвятой Троице: Παναγία Τριάς, ἐλέησον ἡμᾶς,  Κύριε, ἱλάσθητι ταῖς ἁμαρτίαις ἡμῶν, однако там ἱλάσθητι переведено как «очисти»: «Господи, очисти грехи наши». Хотя, конечно, глагол ἱλάσκομαι – это не совсем «очисти». Мы знаем из Гомера, что это скорее «умилостивлять», «ублажать»; может быть, кто-нибудь помнит из второй песни «Илиады», как ἱλάνται – «ублажают Афину тельцами и агнцами». Лука использует этот глагол в его нетипичном значении. В Новом Завете он употребляется всего один раз – значит, такое место вызывало и ныне вызывает трудности у самого блестящего переводчика. И потому славянские первоучители обращаются к латинскому тексту, где молитва мытаря звучит так: «Propitius esto mihi peccatori». И вот «ргоpitius esto» превращается в «милостив буди»; это очень точно, но никак не соответствует греческому тексту.

Таких мест, конечно, немало в славянском Новом Завете. Например, греческий genitivus partitivus, как правило, передается с предлогом «от». Марк 9: 1: τινες τῶν ὧδε ἑστηκότων передается по-славянски так: нецыи от зде стоящих». Именно так некогда поступили авторы Вульгаты, предложив вариант: «quidam de hic standibus».

Случаев, когда genitivus partitivus переводится, как в Вульгате, очень много. Скажем, у Марка 12: 28 выражение: πρώτη πάντων ἐντολή – «первая из всех заповедь», – говорим мы теперь по-русски. Славянский же перевод дает: первая всех заповедий – т.е. как в Вульгате, без предлога в данном случае.

Выражение в притче о мытаре и фарисее (Лк 18: 12): νηστεύω δὶς τοῦ σαββάτου переводится «пощуся двакраты в субботу» – именно так, с предлогом «in sabbato» в Вульгате.

Например, «спасен быти» (Мк 10: 26). Это греческое σωθῆναι на латыни «salvus fieri». Такой же аналитической формой пользуются славянские переводчики: «спасен быти».

В тексте о жене-грешнице (Ин 8: 7) греческое ὁ ἀναμάρτητος передается описательно придаточным: «иже есть без греха», как в Вульгате: «qui sine peccato est».

Так же, как в Вульгате, причастный оборот греческого текста превращается в придаточное предложение определительное текста славянского. «Купель, яже глаголется еврейски вифесда, пять притвор имущи». «Купель, яже глаголется» – это ἡ ἐπιλεγομένη, а по-латыни: «piscina, quae cognominatur» (Ин 5: 2).

Хотя можно привести ровно столько же примеров, где первоучители не следуют Вульгате, не замечают варианты, которые предлагает Вульгата. Они, конечно, знали Вульгату, но использовали ее лишь изредка – когда им было трудно справиться с текстом. Я думаю, что переводчики, которые работают в XX веке, тоже обращаются к переводам, когда возникают трудности, когда встречаются нетипичные выражения, сложные места. Тогда и начинают смотреть английские переводы – десятый, пятнадцатый, двадцатый, сопоставлять их, искать какое-то новое решение вопроса.

Именно этим путем идут переводчики славянские. Например, в Пс 50: 6 есть очень сложное для перевода на русский язык место: καὶ νικήσης ἐν τῶ κρίνεσθαί σε – «и победиши, внегда судити ти» – так по-славянски. Это κρίνεσθαί с артиклем, да еще в дательном падеже с предлогом, невозможно перевести на русский язык. И вот тут они заглядывают в Вульгату, где у Иеронима сказано: «et vincas cum judicaris». Это «cum judicans» и дает «внегда судити ти».

Известные трудности вызвал у них и перевод греческого глагола σπλαγχνίζομαι – «жалеть, милосердовать»; он этимологически связан со словом «внутренности». Значит, на современный русский язык этот глагол надо переводить (к примеру, Мф 17: 27): «внутренне возмутившись» – возмущение вызвано не нарушением какой-то нормы, не внешней установкой, оно идет изнутри. Один из ключевых моментов этого состояния, когда Иисус побуждает нас следовать чему-то не потому, что так написано, не потому, что требуется, а потому, что это идет изнутри. Трудно было перевести подобное выражение славянским первоучителям – они прибегли к латинскому «miserecordia». Так появилось русское – «милосердовати» и «милосердие», что не находит аналогий в греческом языке.

Еще одно место – дочь Иаира (Мк 5: 36): Ὁ δὲ Ἰησοῦς εὐθέως ἀκούσας τὸν λόγον λαλούμενον. Синодальный передает по смыслу: «Услышав сии слова, тотчас говорит». У владыки Кассиана: «Услышав слова на лету». В общем, неплохо, но задуматься над этим местом побуждает нас не только кассиановский перевод, но и славянский: «Иисус же абие слышав слово глаголемое», «слово глаголемое» – т.е. еще не договоренное. Это «глаголемое» великолепно передает λαλούμενον. Оно структурно весьма близко к оригиналу.

В славянский текст Нового Завета попало одно слово, которое вызывает совершенно особое отношение нынешнего переводчика – это слово «солило» (Мф 26: 23). По-гречески там: τρύβλιον, по-латински: «in paropside» (в Вульгате тоже греческое слово использовано). Славянский же перевод – «солило» – свидетельствует о том, что первоучителям известно, что Тайная вечеря Иисуса представляет собой пасхальный седер. Но о том, что в этой чаше, в этой τρύβλιον что-то налито, мы знаем из Евангелия от Иоанна 13: 26, где употреблено причастие βάψας. Раз βάψας – значит, жидкость, но какая жидкость? Современный экзегет понимает, что это соленая вода, но об этом еще не знали экзегеты XIX века, хотя, как оказывается, знали славянские переводчики. Это место заставляет думать с особым трепетом о Кирилле и Мефодии, переводческое мастерство которых и поныне остается непревзойденным.

Матфей 23: 37; Лука 13: 34: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе». «Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, – говорит Иисус, – как птица собирает птенцов своих под крылья». Ὄρνις – очень редкое для Нового Завета слово, обычно птица – это στρουθός или πετεινός – маленькие птички, то, что в Вульгате обозначается словом passeres. Здесь ὄρνις, может быть, один раз употребляется. Славянский текст дает «кокош» – от звукоподражательного «ко-ко-ко», т.е. курица. Как NIV, так и «Good News Bible» – совершенно одинаково пишут: «just as a hen gathers her chicks under her wings», a «Bible de Jerusalem»: «A la manière dont une poule rassemble ses poussins sous ses ailes». «Une poule» – практически во всех французских переводах, и «а hen» – в английских. Но у Кассиана – «птица» всё-таки, и у о. Леонида Лутковского – тоже «птица». Поразительно, но ни один из последующих русских переводчиков не заметил того, что заметили славянские первоучители. Правда, есть один русский перевод, заслуживающий очень жесткой критики, – «Благая Весть от Бога», – там, в силу зависимости от английского текста, дано «курица». Вероятно, наше благочестие смущало это сравнение с курицей, но всё-таки это не мы сравниваем, а Господь, тут ничего не поделаешь. Меня порадовало, что в иллюстрированном варианте «New Revised Standard Version» рядом с этим стихом изображена именно курица.

Отсюда ясно, что славянский текст имеет значение не только историческое, историко-лингвистическое, историко-культурное, литургическое – нет, он до сих пор весьма полезен и нужен для интерпретатора, он просто необходим для современного переводчика.

Хочу привести еще один пример. Слово συναγωγή первоучители переводят как «сонмище», а не как «синагога». Это, без сомнения, – находка. «Сонмище» от «сонм», т.е. этимологически – «с ними». «Good News Bible»: «house of worship», а простой французский перевод Пьера де Бомон: «maison de la prière». Мы не можем использовать сегодня это славянское слово – «сонмище», которое потеряло смысл в XX веке, но мы должны искать нечто подобное в современном русском языке и, наверное, не пользоваться словом «синагога», потому что последнее всё-таки провоцирует вульгарно-антисемитское понимание евангельского текста. Глава 23 Матфея, обращенная непосредственно к нам, – не к кому-то вообще, а ко мне, к любому из нас – Слово Божье, звучащее сегодня, оно острее меча обоюдоострого, а мы думаем: вон какие они были плохие, а мы – какие хорошие. Эта очень резкая критика в наш адрес сегодня «с жестокой радостью» воспринимается нами. Когда мы уходим от перевода συναγωγή как «синагога» (тем более что в русском языке это ассоциируется исключительно с иудейскими синагогами), а ищем новое слово, – это дает возможность читать Священное Писание более правильно, более разумно, более духовно. Это проблема идеологическая, конечно; но порой сталкиваешься с молодыми людьми из правых националистических организаций и, выразив неприятие их дикого антисемитизма, слышишь: «Мы ненавидим евреев, их есть за что ненавидеть, – они распяли, они убили нашего Господа». Таким людям нельзя не напомнить двух песнопений Страстной пятницы (я приведу их не по-славянски, а по-русски для простоты восприятия): «Я знаю, кто виновен в Твоей Страсти на Голгофе. Это я, Господи. Я невоздержанием распял Тебя. Но не постави мне, кающемуся, этого греха». И в другом месте: «Если и всегда распинаю Тебя грехами моими, то Ты, умирая, не отвращаешься от меня, но, склонив главу (прямая аллюзия на Евангелие от Иоанна), прощаешь меня, к Себе призывая». И, тем не менее, «синагога» воспринимается как пьератив, поэтому мы должны быть в этом случае очень осторожны.

В заключение хочу вспомнить слова неоцененного до сих пор нашего палеографа и историка Капитона Ивановича Новоструева, который, говоря о Кирилле и Мефодии, постоянно подчеркивал, что они не боялись нового, они не боялись браться за дело абсолютно неизведанное. Наша зависимость от них должна заключаться не в механическом сохранении их текста, а в верности их заветам напряженной работы над греческим оригиналом, в стремлении приблизить к греческому оригиналу наши переводы, сделанные на современный, пусть очень несовершенный, пусть искалеченный нашим материализмом и нашим безбожием русский язык, потому что не побоялись же Кирилл и Мефодий перевести Священное Писание на язык дикарей и язычников. Это потрясающий подвиг Кирилла и Мефодия.

Сейчас Кирилла и Мефодия нельзя сравнить с Иеронимом, который переводил Библию на латынь, имевшую к этому времени тысячелетнюю историю как литературный язык. Нельзя их сравнить и с теми семьюдесятью, кто переводил на греческий Священное Писание. Их труд можно сравнить только с деятельностью тех переводчиков, которые в «Summer Institute of Linguistics» переводят Священное Писание на язык абсолютно лишенных литературы, лишенных литературной и культурной традиций народов, открывая Священное Писание людям, не имевшим до этого ни литературы, ни литературного языка, ни письменности. Мы сегодня находимся в положении, отчасти сравнимом с положением славян в эпоху Кирилла и Мефодия. У нас тоже семьдесят с лишним лет многое отняли, превратив нас в дикарей и безбожников. Поэтому, подражая первоучителям славянским, подражая Кириллу и Мефодию, мы не должны бояться тех фантастических трудностей, которые возникают у каждого, кто приступает к переводу Священного Писания.