1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Богослужебный чин в римской католической традиции

Дорогие коллеги, я, конечно, прошу прощения за то, что уж совсем не музыкант. Я буду говорить всё-таки преимущественно или почти исключительно на филологические и богословские темы. Более того, я думаю, поскольку речь часто будет идти о текстах, которые знакомы вам по музыкальным произведениям, то всё, что касается музыкального анализа, вы можете дополнить своими размышлениями, про себя или вслух, – быть может, лучше даже вслух, потому что это мне будет полезно. И сама основная идея, которую я бы хотел сделать главной в размышлениях о латинских текстах, породивших великую музыкальную традицию, – это именно анализ их происхождения и их бытования в церкви и культуре. Всё остальное – это уже ваш материал, за который, повторяю, я буду благодарен вам.

У латинского языка в истории христианства совершенно особая судьба, потому что греческий язык вошёл в историю христианства в своей нелитературной форме. Те переводчики Библии на греческий язык, которые в Александрии сделали так называемый «перевод семидесяти», не имели никакого представления о греческой литературе. Они никогда не читали ни Гомера, ни Софокла, ни других греческих авторов, и поэтому их перевод Ветхого Завета на греческий язык сделан на язык обыдённой жизни, на язык хозяйственных документов, на язык Александрийского рынка, но ни в коем случае не на язык, у которого к этому времени – к III веку до нашей эры – была уже огромнейшая традиция, потому что в то время уже были написаны гомеровские поэмы, прозвучала, отзвучала греческая трагедия, уже оставили все свои тексты греческие лирики VII–VI веков, и Платон с Аристотелем уже написали к этому времени свои произведения. Но всё это прошло мимо греческого языка Ветхого Завета, потому что Евангелия, конечно, были написаны на самом простом греческом языке, на котором говорили апостолы и их ученики – люди, которые знали греческий как выученный язык, а затем, в следующем поколении, – как родной язык, когда христианами стали не только евреи, но и греки, или люди греко-язычного – восточно-средиземноморского мира; но, тем не менее, они тоже ничего общего с греческой культурой, с греческой литературой не имели. И это касается, в общем, и греческой гимнографии, то есть молитвенной поэзии, – вплоть до эпохи Иоанна Дамаскина. Вот тогда-то, в VII веке только, происходит встреча между греческой литературной традицией и христианством на греческом языке. Поэтому восточное христианство, в  целом, не унаследовало литературных традиций античности.

А вот с латинским христианством всё обстояло совсем наоборот, потому что уже в IV веке, когда первые латинские авторы стали писать на богословские темы, когда блаженный Иероним начал переводить сначала Ветхий, а потом и Новый Завет, когда писал свои произведения Августин и его старший современник Амвросий Медиоланский, тот самый Амвросий, которому традиционно, но ошибочно приписывается гимн Te Deum laudamus, – так вот они, все эти авторы, то есть прежде всего эти трое – Амвросий Медиоланский, Августин и Иероним блаженные, – были пронизаны традициями латинской прозы и поэзии. Как известно, Иероним переживал относительно того, кто же он всё-таки: christianus или ciceronianus, христианин или цицеронианец? В кого он верит больше: в Иисуса или в Цицерона? Для него это был вопрос, как относиться к латинской поэзии, потому что он весь пропитан Вергилием, он знает наизусть «Энеиду», он знает наизусть почти всего Горация и, наверное, сотнями строк помнит на память Овидия и т. д. То есть этот создатель церковной латыни весь пронизан античным поэтическим материалом, он на нём вырос, он из него вышел, – я говорю об Иерониме. И, в общем, так же и Августин: он тоже вполне классический автор, и его латынь – это прямое продолжение латыни Цицерона и Тацита, Плиния Младшего и великих поэтов эпохи Августа, прежде всего – Вергилия, Горация и Овидия. Причем, хотя Августин живет в Северной Африке, но в это время эта земля мало чем отличается от Рима. До сих пор в Тунисе сохраняются памятники Римской архитектуры, которые поражают, потому что, когда оказываешься в пустыне – это уже самая настоящая Сахара, которой, правда, тогда не было еще, – подъезжаешь через пустыню на автобусе к огромному сооружению, которое ничем не отличается от римского Колизея. Это такой же Колизей, но только в африканской пустыне. Так вот, не только один Колизей существовал в Северной Африке, но там было всё, что было в Риме: и такие же школы были риторские в это время в римской провинции «Африка», и такие же интеллектуалы, и Августин был именно одним из них. Потому что, скажем, Амвросий – тот живёт в Медиолане, теперешнем Милане, Августин живет на севере Африки, но, в общем, они существуют в абсолютно одинаковых интеллектуальных условиях.

Так было с этими тремя авторами, вслед за которыми начинает развиваться церковная латынь. Потому что Иероним, переведя всё Священное Писание от начала до конца на латынь, заложил основы и для богослужения, потому что всё-таки богослужение в первые века строится, в основном, на чтении Священного Писания и на рецитации, а затем – на пении псалмов из числа псалмов Давида и отдельных библейских стихов, взятых из разных частей Священного Писания, из псалмов, в первую очередь, из пророческих книг, частью из Нового Завета и т.д. То есть если посмотреть латинские богослужебные книги, то они состоят либо из псалмов, либо из точных или почти точных цитат из разных библейских книг: иногда очень известных, иногда очень мало читаемых, как, скажем, антифон заупокойной службы requiem aeternam dona eis Domine et lux perpetua luceat eis – «вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет да светит им». Это цитата из Четвёртой Книги Ездры, как правило, даже не включаемой в канон Ветхого Завета. Она включается в латинскую Библию, но не включается ни в греческую, ни в славянскую, не печатается почти никогда в современных изданиях Священного Писания, но, тем не менее, блаженный Иероним перевёл и эту книгу, которая лежит на грани Священного Писания и межзаветной еврейской апокрифики, и стих из неё, посвящённый усопшим, тому сну, в котором они пребывают, вошёл буквально в каждое богослужение, посвящённое умершим, и все его знают, кто даже никакого представления не имеет о латинском языке и кто никогда не слышал и никогда не услышит о том, что была такая Четвёртая Книга Ездры.

Надо ещё назвать, наверное, одно имя – это имя Григория Великого, который был папой в конце VI века, – он умер в 604 году. С именем Григория Великого связана вся история григорианского пения, создание одного из первых миссалов – тогда они назывались сакраментариями  и становление латинской литургии. С именем Григория Великого связывается уже следующий этап развития средневековой латыни, когда она начинает отрываться от языка классического и существует теперь уже сама по себе, но неся в себе память о том классическом языке, из которого она вышла.