1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Богослужебный чин в римской католической традиции

Если анализировать средневековые песнопения просто с точки зрения латинской грамматики, лексики и владения языком, то очень часто оказывается, что они составлены людьми, которым самим было не очень просто выражать свои мысли на латыни. Иногда кажется, что средневековый человек, тем более средневековый клирик, свободно говорил и писал на латыни. Конечно, это не совсем так. Свободно писали, говорили и думали на латыни – Августин и его современники в IV веке, а затем уже – гуманисты в эпоху Возрождения. Понятно, что Эразм Роттердамский или Томас Мор, другие светские и церковные писатели эпохи Возрождения, действительно, думали и говорили на латыни абсолютно свободно. Но для людей VIII-IX веков, даже для людей XIII века, какими были Франциск Ассизский или Фома Аквинский, латынь представляла собой нечто более или менее сложное. Они на латыни говорили, они на латыни писали, но, в общем, это было для них не всегда просто. И это чувствуется в средневековой латыни, которая избегает некоторых грамматических форм, у которой сократился запас слов, у которой сократилось число разных вариантов выражения одной и той же мысли. В общем, в их устах и в их рукописях латинский язык – это всё-таки, ну, например, как английский – у современного человека, который, в общем, может читать, говорить и писать по-английски, может сделать по-английски научный доклад, может объясниться по-английски по телефону, может даже лекцию прочитать по-английски, но это, конечно, будет английский язык не тех, кто родился в Англии и свободно говорит и думает по-английски. Это будет всё-таки то, что называют poor English бедный английский. Так вот и латынь средневековая была чем-то таким, хотя среди латинистов средневековья были люди, владевшие языком блестяще и думавшие, безусловно, на латыни, но при этом у кого-то получалось это тоже довольно с большим трудом.

Есть гимны, которые составлены на «корявой» латыни. Видно, что автору хочется выразить эту мысль, и ничего не получается. Он это делает, потому что у него нет другого выхода, потому что только по-латински принято писать, только по-латински принято молиться Богу, и поэтому, если он хочет написать этот гимн, то он не может написать его на народном языке. Надо было обладать дерзновением Данте для того, чтобы в «Божественную комедию» включить два больших молитвенных фрагмента по-итальянски: это парафраза Отче наш в XI песне «Чистилища» и – в конце «Рая» – гимн в честь Святой Девы, в честь Богородицы. Вот эти два текста у Данте и ещё – последние стихи в «Canzoniere» у Петрарки – это, в сущности, то единственное, что было написано из молитвенной лирики не на латыни за всё средневековье. Ну и ещё, конечно, Гимн Солнцу у Франциска Ассизского: текст, который считается древнейшим текстом на итальянском языке, текст, который столько раз звучал в разных переводах в течение XX века звучал в разных переводах на русском языке и которому Шнитке дал новую жизнь своей музыкой. Так вот, надо было, действительно, быть такими гигантами, как Франциск, Данте или Петрарка, для того чтобы в молитве отказаться от латыни. Все остальные  знали они латынь прекрасно или владели они латынью с огромным трудом  писали только на латыни. Поэтому у этого языка была какая-то совершенно особая судьба. Как сказал уже в XX веке папа Иоанн XXIII, это было своего рода золотое одеяние как античной, так и средневековой христианской мудрости.

С другой стороны, латинский язык обладал тремя особенностями, о которых тоже потом, уже в XX веке, будет говорить папа Пий XI.

Это был язык universale, всеобщий, потому что, действительно, на латыни говорила и думала вся интеллектуальная и вся церковная Европа – от Запада, то есть от Португалии, и кончая современной Литвой и Белоруссией. Вся Европа с Востока до Запада думала и писала исключительно на латыни, училась исключительно на латыни, открывала для себя что-то новое тоже только на латыни. Поэтому, действительно, всю Европу латинский язык объединял в единое целое. И вот если, скажем, брать даже ту же католическую традицию, с которой связана средневековая латынь, но уже в XX веке, то за последние 40 лет, конечно, появились совершенно разные, не только по содержанию, богослужебные книги в Италии и во Франции, в Германии и в Англии. И, скажем, если сравнивать вот современную Литургию Часов по-итальянски, то она гораздо ближе к латинскому оригиналу. С другой стороны, переводы псалмов выполнены довольно лёгким, простым, я бы сказал, даже несколько упрощенным языком.

А вот французская Литургия Часов – та выполнена в переводе на блестящий французский язык современной поэзии ХХ века, на французский язык очень высокого стиля. Более того, если, скажем, гимны латинские в современной итальянской церковной традиции заменены на простые, написанные короткими верлибрами, нерифмованными, гимны по-итальянски, переведённые на простой, очень ясный итальянский язык, то во французской традиции это, как правило, стихотворные тексты, рифмованные и переведённые на поэтический язык Клоделя, Жамма, Превера или других поэтов XX века. То есть стилистически, скажем, французский католицизм сегодня очень сильно отличается от итальянского.

От того и от другого отличается немецкий католицизм. А вот для средневековья этого не существовало. Скажем, если бы мы не знали, что Фома Аквинский – итальянец, потому что он родился в Италии, происходил из итальянской семьи и т. д., мы бы могли предположить, что он кто угодно: что он немец, нидерландец, француз и т. д., потому что в этом плане Европа была совершенно единой. Это первая из черт средневековой латыни, что она, действительно, объединяла всю Европу.