1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Богослужебный чин в римской католической традиции

С другой стороны, это был язык неизменяемый, немутабильный. Он как живой язык остановился в своём развитии, потому что он уже не развивался по тем законам, по которым развивается всякий живой язык, который всегда питается живой речью детей, женщин, необразованных людей и т. д. Это был всё-таки язык элиты. Да, к этой элите относились люди не только типа Фомы Аквинского, но и какие-то полуграмотные церковные пономари, но тем не менее это всё-таки была элита: латынь знали только те, кто её специально учил в школе. И поэтому она в своем развитии как живой язык к тому времени уже остановилась.

И, в-третьих, это был уже язык, как говорит Пий XI, non vulgare, не народный, то есть простые люди его совершенно не понимали, для них это был язык абсолютно чужой, и они воспринимали богослужение примерно так же, как сегодня воспринимают латинское богослужение люди, которые никогда не учили латинского языка ни в школе, ни где-то ещё.

Я помню, лет 25 тому назад в Тбилиси, в католической церкви, я заговорил с одной из прихожанок, довольно пожилой женщиной, которая, как оказалось, знала почти всю мессу на память. Она могла во время богослужения отвечать священнику в течение всей службы, она знала и Pater noster, и Agnus Dei, и Sanctus и т. д., но оказалось, что при этом она не знает, что это значит. Она не знала, что Agnus Dei – это Агнец Божий, Который берёт на себя грехи мира, и miserere nobis – «помилуй нас». Мне также приходилось видеть греков на Кавказе, вернее, гречанок, – старушек, которые знали кое-какие молитвы по-гречески, но не знали, что они значат, потому что эти жившие тогда на территории Грузии греки, так называемые урумы, – это переселенцы из Турции; они потеряли греческий язык как разговорный. Они говорили исключительно по-турецки, а греческий сохранили только как литургический, знали отдельные молитвы, не зная, что они значат.

Так вот, примерно так же обстояло дело с прихожанином средневековой церкви в Германии, в Нидерландах, в Англии или где-нибудь в Скандинавии. Несколько легче было французам, итальянцам и испанцам, потому что всё-таки романские языки ближе к латыни, поэтому они могли что-то понимать, но, повторяю, опять-таки только что-то. То же показывает опыт этих прихожан Тбилисского католического храма, греков на Кавказе, опыт современных евреев, которые тоже знали почти все молитвы на иврите, совершенно не зная, что значат эти слова, или татар, которые знают молитвы по-мусульмански, по-арабски, не зная арабского языка, и т. д. Я видел, даже неоднократно, старушек, которые умели читать арабскими буквами Коран, и за это им другие давали какие-то деньги, – но они не могли понять, что это значит.

В такой же ситуации находился и простой человек в средневековой Европе. Вот отсюда это двоеверие в средневековой Европе, отсюда совершенно две разные культуры существуют у людей книжных и людей простых, о чём так много писал в своих книгах Арон Яковлевич Гуревич. Можно вооружиться любой из его книг о народной культуре средневековья, о категориях средневекового сознания и т. д. Три страницы из Гуревича уже очень много дают для того, чтобы понять, чтó представляла собой эта как раз не книжная, не латинская, а народная культура средневековья, которая очень часто была культурой безъязычия, просто потому, что на народном языке вообще ничего не существовало, кроме народной речи. И не случайно, когда Тиндал перевёл на английский язык Священное Писание, то такой блестящий мыслитель эпохи Возрождения, каким был Томас Мор, воспринял это в штыки. Он писал, что английский язык не приспособлен для того, чтобы на нём выражать высокие истины Писания. Английский язык приспособлен только для того, чтобы на нём объясняться с женщинами, слугами и детьми, а для того, чтобы переводить Евангелие или Псалмы, английский не подготовлен. В конце концов Тиндала казнили за то, что он перевёл Библию на английский язык, а на дворе был уже XVI век, всё-таки не какой-нибудь VII или VIII, а XVI век: в 1536 году казнили Вильяма Тиндала именно за то, что он перевёл Библию на английский, который, с точки зрения его современников, был для этого совершенно не пригоден. А вся культура в это время была латиноязычной, ну или в крайнем случае – франкоязычной, потому что поэзия трубадуров и труверов – вся на провансальском или французском языке, и, конечно, английские дворяне говорили по-французски.

И в это время, когда народная культура живёт в условиях безъязычия, продолжает развиваться латинская культура: на латыни продолжают создаваться новые тексты, но в основном, конечно, сохранятся тексты старые. И в этом смысле всё средневековье – это всё-таки эпоха скорее сохранения того, что было когда-то приобретено, чем накопление новых текстов, потому что Священное Писание переведено на латынь раз и навсегда. Оно переписывается, естественно, от руки, пока не появляется книгопечатание. Причём переписывается чрезвычайно тщательным образом: рукописи на латыни почти не отличаются одна от другой. Это минимум разночтений, они сохраняют текст почти так же точно, как сохраняет его печатное издание. С другой стороны, сохраняется текст богослужения; сохраняются тексты псалмов, антифонов и других богослужебных текстов, из которых состоит Литургия Часов, которые составляют так называемый бревиарий; сохраняется всё та же Литургия, которая была зафиксирована ещё во времена Григория Великого и его предшественников. Появляются новые богословские тексты, но это тексты для крайне узкого круга читателей. А то, что предназначено широкому кругу, – это, в общем, примерно то, что уже было накоплено в IV, V, VI веках. Это только переписывается, это только сохраняется, это только иногда чем-то заполняется или как-то незначительно видоизменяется.

Вот так существует латинская средневековая цивилизация, которая, естественно, как и всякая цивилизация, не может не развиваться, потому что, вероятно, в природе человека заложено стремление к освоению чего-то нового. Я думаю, поскольку тексты остаются прежними, это развитие происходит именно в сфере звука, в музыкальной сфере. Сколько есть месс, написанных разными композиторами, музыкантами – не сотни даже, а тысячи, но все они написаны на текст одной и той же, сначала дотридентской, а потом – тридентской мессы, которую можно найти в любом латинском миссале. У меня впечатление такое, что в какой-то мере западноевропейская музыка обязана своим развитием тому, что слово, от которого она отталкивалась, слово, ради которого она рождалась, оно в течение веков оставалось неизменным. Но вот это неизбывная жажда нового утолялась в мире звука.