1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Богослужебный чин в римской католической традиции

Итак, поётся гимн «Слава в вышних Богу» до конца, и после этого священник говорит молитву, которая называется коллекта, это от глагола colligere  «собирать», молитва, в которой собирается основное содержание богослужения, то есть в коллекте говорится, о чём мы молимся. Как правило, она очень короткая, две-три, максимум четыре строчки. И после коллекты читается первое чтение из Деяний апостолов. В дореформенной, в дособорной мессе было всегда два чтения: первое – из Деяний, второе – из Евангелия. В послесоборной мессе три чтения: из Ветхого Завета, из апостольских посланий и из Евангелия. Читается апостольское послание, в некоторых случаях в календаре – когда мы будем говорить о календаре, о годовом круге, я скажу – оно заменяется чтением из какого-нибудь пророка, но в основном – из апостолов, и после чтения апостольского послания, между Евангелием и апостольским посланием, звучит псалом или один стих из псалма. Этот стих называется градуалом. Как правило, это один из обязательно поющихся элементов мессы, поэтому Книга церковных песнопений тоже, как правило, называется градуалом и в наше время, и в средние века. Первые сборники градуалов появились в XI–XII веках и существуют до сих пор.

Градуал сменятся пением Аллилуйя, с прибавлением стиха из псалма, только за исключением поста. Во время поста стих из псалма поётся без Аллилуйя: само пение Аллилуйя означает не постную торжественность. А после того как спета Аллилуйя, читается Евангелие, причём, если это богослужение торжественное, то дьякон возглашает: jube, Domine, benedicere – «прикажи, Владыко, благословить», – стоя на таком специальном балкончике, который по-французски называется «жюбе» – jube. Это такой длинный балкончик, проходящий от одной до другой стороны собора, как почти во всех храмах по всему миру; они были сломаны уже когда-то в XVII или XVIII веке. В Париже я знаю только одну церковь, кажется, она в мире одна, где сохранился жюбе, – это за Пантеоном есть такая небольшая, прекрасная внутри, как все готические парижские церкви, – очень страшная, чёрная, закопчённая снаружи и прекрасная внутри – церковь Святого Стефана, на горе, где похоронен Паскаль и, по-моему, Расин там похоронен, и там же – мощи покровительницы Парижа Святой Женевьевы. Так вот, это единственная церковь, где жюбе сохранился – проходящий с востока на запад через храм балкончик, стоя на нём, дьякон возглашал громовым голосом на весь храм: jube, Domine, benedicere – «прикажи, Владыко, благословить», и после этого читалось Евангелие.

Другой дьякон выносил Евангелиарий и возглашал, разумеется, на латыни, Евангелие. Никто, повторяю, ничего не понимает, поэтому уже в XVIII веке молящихся вооружили книжечками маленькими, в которых содержались молитвы во время мессы. То есть месса совершается сама по себе, а молящиеся в это время читают другие молитвы, которые предназначены для каждого мгновения мессы. И только музыкальные номера привлекают внимание молящихся. Вот когда поётся Κύριε ἐλέησον или Gloria in excelsis Deo,  все обращают на это внимание, потому что это музыка, а дальше молитвы священник читает просто-напросто про себя. Так Евангелие, если оно даже читается вслух, то непонятно – о чём, потому что оно читается на латыни. И какое-то очень двойственное впечатление оставляет такое богослужение, потому что, с одной стороны, оно прекрасно по сути, оно выстроено за века в удивительно стройную схему, а с другой стороны, эта стройность понятна единицам, а в большинстве своём на людей эмоциональное воздействие оказывает только музыка.

Но, с другой стороны, я вот всё время думаю о том, что сегодня, когда исполняется Девятая симфония Бетховена, то ведь тоже 90% присутствующих в зале переживают только эмоциональное воздействие этой музыки на себя. Скажем, я, когда я прихожу в консерваторию, я что-то переживаю, я не просто сижу и зеваю, а я могу разрыдаться или внутренне это пережить очень сильно. Я, например, понимаю, что одно дело, когда оркестром  управляет один дирижёр, и совсем другое дело, когда кто-то другой, даже вне зависимости от того, что у одного есть имя, а у другого нет имени; может, человек совсем без имени, но его исполнение поразит не только специалиста, но и профана. Совершенно другое дело, когда вы приходите в консерваторию: вы переживаете каким-то совсем другим образом. Но что-то в наших переживаниях есть, без сомнения, общее, хотя один понимает всё и с точки зрения алгебры может эту гармонию разобрать; другой не понимает ничего и только переживает эмоциональное воздействие этой музыки. Но, повторяю, в наших переживаниях есть что-то общее, и этого общего больше, чем можно предположить.

Думаю, что и богослужение переживалось примерно так же каким-нибудь благочестивым крестьянином, который совсем не знал латинского языка, но за свою жизнь привык к этим словам. Не случайно в одной из Конституций Тридентского собора говорится о том, что мелодии должны быть простыми, для того чтобы каждое слово было слышно, для того чтобы слова были слышны, чтобы молящийся слова воспринимал. Значит, он за всю жизнь эти слова запомнил, значит, они на него тоже как-то воздействовали; быть может, он знал даже, о чём говорится. И я думаю, что вот такой простой человек, который оказывается на латинской мессе, переживал что-то, быть может, не менее глубоко, чем человек, который знал латинский язык и разбирался в том, что же происходит.