1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Памяти Виссариона Михеевича Ламзина (1853-1918, расстрелян)

Въезд в Тамбовскую область заметен издалека: на шоссе путешественника встречает герб с ульем и тремя пчелами – старинный герб Тамбова. Как ни удивительно, он несколько напоминает герб рода Барберини: там тоже три пчелы, правда, без улья, но зато на таком же лазоревом поле. Поэтому первые минуты, проведенные на тамбовской земле, начались с итальянских ассоциаций, ну а дальше, при взгляде на бескрайние тамбовские просторы, подсолнуховые поля (таких в Подмосковье не увидишь!) и виднеющиеся вдалеке села стало вспоминаться очень многое – ведь нас с этими местами связывает немало ниточек, тянущихся из далекого прошлого. Во время нашего недавнего путешествия я много думал  о моем прапрадеде, генерал-майоре Виссарионе Михеевиче Ламзине. Сегодня, 8 сентября, мы вспоминаем его – в столетнюю годовщину его трагической гибели.

Бывая в Тамбове и его окрестностях, я всегда вспоминаю Виссариона Михеевича, ибо из этих мест происходят его (и, соответственно, мои) предки. Михей Ионович Ламзин – отец Виссариона Михеевича – был уроженцем Моршанского уезда Тамбовской губернии. К сожалению, мы не знаем, где именно в те давние времена (без преувеличения давние – Михей Ионович навсегда покинул родной Моршанский уезд во второй четверти XIX века) жили наши предки: в метрике Виссариона Михеевича говорится, что его отец  «Тамбовской губернии, Моршанского уезда, казенный крестьянин Михей, Ионов сын, Ламзин». Село, где жили Ламзины, не названо, поэтому я, оказываясь в окрестностях Моршанска и проезжая одну деревню за другой, всегда думаю: не здесь ли? Говорят, что и сегодня в тех местах есть Ламзины: и в Сосновке, и в Савинских Карпелях, и, кажется, где-то еще. Впрочем, ответ на вопрос о «прародине Ламзиных» вполне можно найти: к счастью, ревизские сказки Тамбовской губернии неплохо сохранились.

В 20-е или 30-е годы XIX века Михей Ионович Ламзин стал управляющим в имении Головнина, находившемся в Бахмутском уезде Екатеринославской губернии, близ села Дружковки. После смерти Головнина Михей Ионович хотел вернуться на родину, но его пригласил старый дружковский помещик Коробьин, искавший хорошего управляющего. Так Михей Ионович переехал в Дружковку, где 12 июля 1853 года родился его сын Виссарион.

Виссарион Михеевич, как и его старший брат Павел, закончил Бахмутское уездное училище. По окончании училища он, по совету отца, стал работать в лавке одного из славянских купцов (в то время Ламзины переехали из Дружковки в Славянск), но торговые дела его мало привлекали и он решил поступить вольноопределяющимся на военную службу. В 1873 году он был зачислен в 9-й уланский Бугский полк, а в следующем, 1874 году, командирован в Елисаветградское юнкерское училище. Закончив его в 1876 году по первому разряду (у него был самый высокий балл), он был произведен в офицеры, стал корнетом. Вскоре началась Русско-турецкая война и Виссарион Михеевич стал участником боевых действий.

Среди бумаг Виссариона Михеевича сохранилась его фотография с конем Ливерпулем. Моя прабабушка Варвара Виссарионовна – дочь Виссариона Михеевича – рассказывала, как конь спас прапрадеду жизнь: оказавшись на краю пропасти, он повис, держась за уздечку, а турки, увидев издали лишь коня, не стали приближаться. А в другой раз он спасся благодаря висевшему на груди небольшому образку святителя Николая: пуля, летевшая прямо на него, застряла в иконе… Этот образок был вдребезги разбит, но остался ободок, из которого прадед после войны сделал браслет и подарил его жене – Марии Исидоровне, урожденной Колотенко, выгравировав на нем дату их свадьбы. Со своей будущей женой он познакомился еще до войны и на фронте много о ней думал: сохранилось большое и очень трогательное письмо к ней, написанное прямо на войне – не просто письмо, а своего рода заметки – он вспоминает о детстве, о родителях, о старшей сестре и братьях… Остался и его дневник: прапрадед вел его во время Русско-турецкой войны.

Виссарион Михеевич участвовал и в штурме Плевны. Проходя мимо памятника героям Плевны, я всегда вспоминаю о нем – ведь это памятник его боевым товарищам, не вернувшимся с войны.

После войны Виссарион Михеевич продолжил военную службу – в то время он уже был поручиком. А в 1884 году он был прикомандирован к Отдельному корпусу жандармов, в котором прослужил вплоть до выхода в отставку. Служил в Харьковском губернском жандармском управлении, потом – в Херсонском, где дослужился до помощника начальника управления, с 1902 по 1906 год возглавлял Витебское губернское жандармское управление, а в 1906, всего несколько месяцев – Севастопольское. Потом возглавлял Вологодское жандармское управление, а в 1908 году был переведен в Москву. В 1913 году вышел в отставку, дослужившись до генерал-майора.

Увы, сегодня о жандармских офицерах мы знаем меньше, чем следовало бы. В минувшие советские годы их было принято изображать страшными злодеями и ругать последними словами. Может быть, и сегодня найдутся те, кто решат присоединиться к этим осуждающим голосам. Но я с уверенностью могу сказать, что Виссарион Михеевич был настоящим офицером – человеком глубочайшей порядочности, честности и великодушия. Он был по-настоящему великодушен. Как-то давно бабушка разговорилась с женщиной, жившей неподалеку от нашего дома на Немецкой. Оказалось, что ее собеседница в молодости успела «принять участие в революционном движении», как тогда говорили. И она сказала, что те, кто оказался под следствием, говорили, что хорошо было бы, если бы их сослали в Вологду – там очень добрый жандармский начальник. А из семейных преданий известно, что прапрадед, рапортуя своему начальству о молодых революционерах, которых год от года становилось все больше, предлагал проявить к ним снисхождение и не сажать их в тюрьму – ведь оттуда они выйдут настоящими революционерами, а оставшись на свободе, они вполне могут одуматься. Говорят, что такое вольнодумство очень не нравилось начальству, и прадед расплачивался за него служебными неприятностями…

  Читая бумаги, свидетельствующие о жизни Виссариона Михеевича, поражаешься, насколько бесстрашным человеком он был. Он действительно не боялся за себя. С удивительным мужеством он писал своей невесте Мане, что если его убьют, то его товарищи пришлют ей его письмо. А спустя почти тридцать лет, в 1906 году, когда он просил перевести его из Севастополя, он писал начальству, что террористы угрожают убить «не только меня, это естественно, но мою семью, если я не выеду из Севастополя до первого декабря». Слова «это естественно» по-настоящему поражают. Он не боится за себя, он понимает, что ему, офицеру, грозит гибель – и мужественно считает это естественным, но переживает за своих пятерых дочерей и жену, в то время, увы, безнадежно больную. Не боялся он и большевиков (а ведь на их счет у него, в отличие от многих современников, не было никаких иллюзий). Летом 1918 года, когда патриарх Тихон жил на Троицком подворье, Виссарион Михеевич записался в его добровольную охрану – будучи офицером и глубоко верующим человеком, он не мог сидеть сложа руки, когда патриарху угрожала опасность. Хотя, думаю, прекрасно понимал, чем для него это могло закончиться…

Говоря о гибели Виссариона Михеевича, мой отец предполагал, что в окружение патриарха были внедрены стукачи, сообщавшие «куда следует» обо всем, что происходило на Троицком подворье. Но, похоже, что новые власти обошлись без стукачей: на московских приходах составлялись списки желающих дежурить на подворье, списки эти хранились у старосты почетной дружины и охраны патриарха Тихона М.М. Колтовского, а после его ареста (он был арестован 9 июня 1918 года) они оказались в ГПУ. Видимо, так большевики и заметили Виссариона Михеевича… В августе 1918 года он был арестован. Из Бутырской тюрьмы ему удалось передать домой молитвослов: в квартиру Ламзиных в Уланском переулке его принес рабочий, сидевший в одной камере с прадедом и вскоре отпущенный на свободу. Адрес был написан чернилами на форзаце еще до ареста – видимо, на тот случай, если молитвослов потеряется – а к нему прапрадед приписал карандашом: «Адрес моих детей, по которому прошу доставить», и добавил в скобках: «Пометки эти сделаны в Бутырской тюрьме 25 (12) августа 1918 года». Эта кратенькая записка была последней весточкой от Виссариона Михеевича: 8 сентября 1918 года он был расстрелян…

Согласно семейному преданию, Виссарион Михеевич был похоронен в братской могиле на Калитниковском кладбище – там покоятся многие москвичи, погибшие во время «красного террора». Теперь в Калитниках покоятся мои дед и бабушка: когда умер дед и советские бюрократические препоны не позволили похоронить его в семейной могиле на Новодевичьем кладбище, бабушка выбрала Калитники, где в безвестной могиле был погребен ее дед. А отец, совершая панихиду, всегда поминал близких родственников, и, среди них, убиенного Виссариона. Думаю, это помнят многие его прихожане.

…На столе передо мной – молитвослов с пометами Виссариона Михеевича. Рядом икона святителя Николая, подаренная ему сослуживцами и табличка с надписью «Ламзины» с несуществующей ныне двери в несохранившемся доме в Уланском переулке (а прапрадед ведь в молодости был уланом – такое вот совпадение). За окном – ночная Москва и за домами в нескольких километрах от меня – Калитники. Их, конечно, из окна не увидать, но они там, куда я смотрю. И, самое главное – память. Мы помним. И будем помнить всегда.

Вечная память! 

 

Петр Чистяков

Москва, 8 сентября 2018 года