1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Над строками Нового Завета

Содержание: 
СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ЛАТИНСКИЕ ГИМНЫ
Латинская гимнография
О семи псалмах
Пасхальные песнопения
В Вербное воскресение
Гимны из Бревиария
Рождественские гимны
Семь покаянных псалмов
Псалом 103
Stabat Mater

 

Безмолвное житие

В Новом Завете содержатся два варианта молитвы «Отче наш», один в Евангелии от Матфея в Нагорной проповеди, другой – у Луки. Текст, сохраненный у Матфея, построен по всем правилам библейской поэтики. Молитва состоит из четырех стихов, а всякий ее стих – из двух полустиший, причем каждое второе полустишие раскрывает, поясняет и отчасти дублирует смысл первого:

Отче наш, иже ecu на небесех,
Да святится имя Твое,
Да приидет Царствие Твое,
Да будет воля Твоя яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь
И остави нам долги наши,
Яко же и мы оставляем должником нашим.
И не введи нас во искушение,
Но избави нас от лукавого.

В самом начале молитвы в первом полустишии дважды содержится обращение к Богу «Отче наш» и «иже еси на небесех», но имя Его, которое как бы уже витает на устах молящегося, прямо вслух не называется. Именно поэтому второе полустишие представляет собой молитву о имени Божьем: «Да святится имя Твое»; оно должно присутствовать в нашей жизни, как святыня, но святыня невидимая и человеческим голосом непроизносимая.

Далее говорится о Царстве Божием, которое заключается в том, что во всем будет реализовываться Его, Божья воля. Прощение грехов возможно, только когда мы сами прощаем других, а хлеб (это видно из самой структуры стиха, из его внутреннего параллелизма) Бог дает нам только в тех случаях, когда мы сами даем его кому-то, когда мы готовы поделиться и делимся с другими.

«Не ввести во искушение» и «избавить от лукавого» – это тоже почти одно и то же. Таким образом, молитва строится по тем самым принципам, по которым составляется псалом. А вот как выглядит та же молитва у Луки (11: 2–4):

Отче!
Да святится имя Твое
Да приидет Царствие Твое
Хлеб наш насущный подавай нам на всяк день
И остави нам грехи наша, ибо и сами оставляем
Всякому должнику нашему
И не введи нас во искушение.

В наиболее распространённом русском, так называемом Синодальном, переводе тексты «Отче наш» у Матфея и у Луки друг от друга почти не отличаются. Отличия, о которых идет речь, имеются в греческом тексте, а также в переводах как на латинский, так и на большинство европейских языков. Переданы они и в русском переводе, сделанном в Париже под редакцией епископа Кассиана (Безобразова).

В этом варианте из четырех стихов полностью присутствует лишь один – третий, причем в измененном виде. Выражение «грехи наша», стоящее здесь вместо мягко звучащего «долги наши», вводит в молитву сильный элемент покаяния, исповедания грехов. Замена слов «оставляем должникам нашим» и «оставляем всякому должнику нашему» ориентирует не на норму поведения, а на отношения с конкретным живым должником, которому, разумеется, простить долг много сложнее, чем просто подумать о том, как важно вообще прощать должникам.

Если у Матфея этот стих содержит весьма четкую формулировку христианского учения, то здесь это глубоко личная молитва кающегося грешника. В первом стихе отсутствуют все слова, раскрывающие понятие «Отец»; без местоимения «наш» и не гармонизированное формулой «иже еси на небесех», оно одно звучит в устах Иисуса как «Абба», как от глубины души идущий вопль Сына к Отцу в Его Гефсиманской молитве. Второй и четвертый стихи присутствуют тут только первыми их полустишиями.

В целом текст молитвы у Луки много короче и напряженней, в нем нет той формальной завершенности, которая есть в приведенном у Матфея варианте, но зато сразу видны черты диалога с хорошо знающим тебя собеседником. «Молясь, не будьте многословны... ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде чем попросите у Него», – говорит Иисус в Нагорной проповеди (Мф 6: 7–8). Здесь у Луки Он на конкретном примере показывает, как это делать. У Матфея молитва приводится в составе Нагорной проповеди, представляющей собою краткое, но полное и, главное, систематическое изложение всего учения Иисуса. Это не только молитва, но одновременно и своего рода символ веры.

У Луки молитва Господня появляется в совсем другом контексте: «В то время, как Он в некоем месте молился, кто-то из учеников Его сказал Ему, когда Он перестал: Господи, научи нас молиться, как и Иоанн научил учеников своих» (11: 1). В ответ на эту просьбу Иисус, сам только что вставший после молитвы, учит своих учеников, как следует молиться.

Для Иисуса молитва заключается не в слове, не в точном повторении молитвенных формул, ибо он смело пропускает часть слов или изменяет их звучание и, как может показаться со стороны, безжалостно обращается с безупречным с точки зрения эстетической текстом. Молитва для Иисуса состоит в полном слиянии с Богом: «Я в Отце, и Отец во Мне... Я в Отце Моем, и вы во Мне и Я в вас» (Ин 14: 10–20).

Благодаря такому единению с Богом, слова оказываются ненужными и мало-помалу одно за другим, расплавляясь, как воск горящей свечи, и тая, уходят из молитвы. Молитва словесная превращается в молитву безмолвную.

Хорошо пишет об этом митрополит Сурожский Антоний в своей книге «Молитва и жизнь»: «Из опыта человеческих взаимоотношений все мы знаем, что любовь и дружба глубоки тогда, когда мы можем молчать друг с другом. Если же для поддержания контакта нам необходимо говорить, мы с уверенностью и грустью должны признать, что взаимоотношения всё ещё остаются поверхностными; поэтому, если мы хотим молитвенно поклоняться Богу, то должны прежде всего научиться испытывать радость от молчаливого пребывания с Ним».

Так рождается христианское безмолвие. Анри де Бремон (1865—1933), автор ряда трудов по истории религии и религиозной литературе во Франции, рассказывал об одной французской крестьянке, признавшейся, что ей никогда не удается дочитать молитву «Отче наш» до конца.

«Вот уж почти пять лет, лишь я произношу слово «Отче» и соображаю... что Он, тот, кто там наверху, – говорила она, указывая пальцем на небо, – что Он сам – это мой отец... я начинаю плакать и потом весь день хожу за моими коровами и плачу». Для Мари де Валянс, так звали эту женщину, было достаточно одного первого слова молитвы, чтобы от чтения текста перейти к молитве без слов: другим этот переход дается сложнее, но стремиться к нему должен, как считают размышляющие над этой эмблемой подвижники, каждый молящийся.

«Надо постараться, – писал в одном из своих писем известный русский подвижник XIX века Феофан Затворник, – приобресть навык не считать окончания молитвословия концом молитвы». И в другом месте: «Молитвенники нужны, пока душа не начнет сама молиться. Только когда своя молитва нейдет, тогда, чтобы расшевелить ее, надо начать печатными молитвами молиться».

Молитва с точки зрения христианина – это не заклинание, в котором важно точно произнести каждое слово, а состояние. Более того, точное повторение слов молитвы без внутреннего слияния с Богом, с точки зрения христианина, представляет собой нечто абсолютно бессмысленное. Образно рассказывал об этом старец Захария, живший после революции в Москве монах Троице-Сергиевой лавры.

Автор его жизнеописания пишет: «Старец Захария однажды, сидя в своей келье, взглянул в святой угол на иконы. Посмотрел и ужаснулся: перед иконами стоит бес с отвратительной и страшной головой. Стоит и быстро-быстро бормочет псалмы святого царя Давида. «Что это ты, неужели молишься?» – спросил старец. «Я ругаюсь над молитвой», – пробормотал бес и исчез».

Рассказ этот не просто выдержан в стиле древних монашеских жизнеописаний, он передает опыт подвижника, вскормленного и воспитанного восточнохристианской аскетикой и по-настоящему постигшего ее глубины.

Заложенный в Нагорной проповеди принцип, согласно которому «не в многословии будет услышан» молящийся, в корне изменил отношение человека к тексту. Если, с точки зрения античного писателя, в тексте автор должен выразить все, что он хочет сказать, то, с точки зрения христианина, текст – это только введение к тому, что надо сказать без слов. Текст молитвы значителен лишь в том случае, если он вводит молящегося в мир молчания. Вот почему гимны, слагавшиеся поэтами-христианами, до предела просты по сравнению с теми стихами, которые писали их современники, оставшиеся язычниками.

Молчание, однако, не есть бездеятельность или пассивность. Наша современница мать Тереза из Калькутты говорит: «Иисус нас ждет в тишине. В тишине Он услышит нас; в тишине Он сам начнет говорить с нами, и мы услышим Его голос. Внутренняя тишина достигается с большим трудом, но, чтобы молиться, надо делать усилия. В этой тишине мы найдем новые силы и подлинное единство с Богом и друг с другом».

Когда о молитве говорит мать Тереза, к этому следует прислушаться. Ведь средневекового подвижника, запершегося в стенах монастыря, многие могут упрекнуть в том, что, размышляя о любви к Богу и ближнему, он не хочет замечать тех бед, которыми полна жизнь за стенами его обители, а мать Терезу в этом не упрекнешь. Не слова о любви, а дела и только дела сделали ее известной всему миру. Но именно она говорит о тишине, в которой человека ждет Иисус.

Молчание, тишина и безмолвие – основные принципы христианской аскетики. Выражение «тихое и безмолвное житие» употребляет уже апостол Павел (Послание к Тимофею, 2: 2). В Византии и на горе Афон этот принцип культивировался монахами-исихастами, то есть молчальниками (от греч. глагола ἡσυχάζω – пребывать в молчании), а в Западной Европе – траппистами и бенедиктинцами. Бенедиктинцы, называющиеся так по имени святого Бенедикта, основавшего в 529 году монастырь в Монте-Кассино в Южной Италии, жили по заповеди «ora et labora», то есть «молись и трудись». В полном молчании в скриптори-ях (от лат. scribo – писать) переписывали они древние рукописи и сохранили для нас тексты римских писателей. Активное служение людям отличает и исихастов на Руси, прежде всего преподобного Сергия Радонежского.

Вместе с тем истоки молчальничества нужно искать в Ветхом Завете. В пророчестве Исайи (1: 15–17) Бог говорит: «Когда вы умножаете моления ваши, Я не слышу... омойтесь, очиститесь... научитесь делать добро, ищите правды».

Здесь намечается три этапа духовного роста. Первый заключается в отказе от многословных молений, второй – во внутреннем очищении, а третий – в том, чтобы научиться делать добро. Все они теснейшим образом связаны с безмолвной молитвой и созерцанием Бога очами сердца. В 6-м псалме (позднее он войдет в чин Семи Псалмов) есть такой стих:

Утомлен я воздыханиями своими, омываю
Каждую ночь постель мою, рыдая,
Долго мокрым будет
От слез моё ложе.

Здесь говорится о слезах, ночью пролитых на постели. Ты один, вокруг полная тьма, поэтому эти слезы не видит не только кто-то другой, но и сам молящийся. Пройдут века, и монах из монастыря на горе святой Агнессы в Голландии по имени Фома Кемпийский (начало XV века) в своем небольшом трактате «О подражании Христу», где он на закате средневековья свел воедино опыт христианского молчальничества на Западе, напишет: «В тишине и покое благочестивая душа с успехом изучает смысл Писания. Здесь она находит потоки слез, чтобы ими омывать и очищать себя каждую ночь и таким путем делаться ближе к своему Создателю» (1, 10, 27).

Фома Кемпийский советует молиться ночью, в одиночестве, со слезами, беря мысли для молитвенных размышлений из Евангелия. Аналогичный совет дает неизвестный по имени древнерусский книжник, поучение которого разыскал и опубликовал известный палеограф Капитон Иванович Невоструев (1815–1872): «Молчаливый никогда не истощит сердца своего, но, напротив, исполнит его силою духовною, особенно если молча к человекам, будет читать книги и поучаться день и ночь, и Бога молить. Так верую, что сам Бог Троицею живет в таковом человеке, исполняя светом душу его и премудростью питая и, наполняя невидимо, делает его ко всем кротким и тихим».

В XIX веке об этом же говорил Серафим Саровский: «Чтение Слова Божьего должно быть производимо в уединении для того, чтобы весь ум чтущего углублен был в истины Священного Писания и принимал от сего в себя теплоту, которая в уединении производит слезы; от сих человек согревается весь и исполняется духовных дарований, услаждающих ум и сердце паче всякого слова». Серафим Саровский, как и Фома Кемпийский, говорит о безмолвной молитве, которая рождается над текстом Евангелия. Он подчеркивает, что эта молитва согревает, обновляет и укрепляет человека.

Без сомнения, пребывание наедине с самим собой в тишине и полумраке полезно не только для верующего. У неверующего в такие минуты всплывают из подсознания сцены детства, какие-то другие, казалось бы забытые, воспоминания, причем зачастую оказывается, что всплыло как раз то, что может помочь справиться с нынешними трудностями и принять решение.

Для верующего же молчание имеет особый смысл, ибо в нем осуществляется встреча с Христом, как об этом говорится в Откровении Иоанна Богослова (3: 20): «Вот, Я стою у двери и стучусь, – говорит Христос, – если кто услышит голос Мой и отворит дверь, Я войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною». Верующий погружается в себя, «закрывая, – как говорит Фома Кемпийский, – двери своей чувственности», чтобы услышать, что говорит ему Бог.

Митрополит Сурожский Антоний часто вспоминает о том, как Жан-Мари Вионнэ, французский подвижник, известный как Святой Кюре из Арса (1785–1859), рассказывал, что он как-то раз спросил старого крестьянина, который целыми днями просиживал у него в храме на своем месте, по-видимому даже не молясь, что он делает. И тот ответил: «Я смотрю на Него, Он – на меня, и нам хорошо вместе».

Молитва – всегда встреча, причем всегда в молчании. Это хорошо понимали и в древности, и в недавние времена. Вот почему считается, что в храм полезно приходить до начала службы, пока он погружен в безмолвие, и не уходить из него сразу после ее окончания.

Рассказывают, что К. И. Невоструев, издавший цитированные выше поучения об иноческой жизни, после окончания вечерних служб оставался в храме часами и затем уходил оттуда последним. Он не только изучал сочинения средневековых аскетов, но и сам был настоящим подвижником, хотя в монахи пострижен так и не был и, живя в келье Чудова монастыря (в Кремле), до смерти оставался мирянином.

В XX веке аналогичный путь прошла во Франции Мадлен Дельбрель (1904–1966). Философ по образованию, блестящая писательница, оставаясь в миру, она вместе с двумя подругами создала маленькую общину по образцу той, о которой говорится в «Деяниях», и счастливо соединила глубокую погруженность в молитву с активной работой по социальной защите рабочих в Иври. Мадлен Дельбрель писала: «Безмолвие иногда заключается в том, чтобы молчать, но всегда состоит в том, чтобы слушать. Отсутствие шума, если в нем не будет заложено внимания к тому, что говорит Бог, не станет безмолвием, но день, полный шума и людских голосов, может быть днем безмолвия, если его шум превращается для нас в эхо присутствия Божьего». Для Мадлен не существует любви к Богу как к Отцу вне любви к людям как к братьям и наоборот. Она говорит: «Если ты любишь пустыню, не забывай, что Бог предпочитает людей. Чтобы найти Бога, надо знать, что Он пребывает повсюду, но знать и то, что повсюду не только Он».

Размышляя о жизни Мадлен Дельбрель, понимаешь, что молитвенное безмолвие – это не уход от тех проблем, которыми живут люди вокруг, не бегство от действительности в мир свечей, лампадок, четок и церковных песнопений. Безмолвие христианина – это его встреча с Богом невидимым, причем встреча, делающая человека добрым воином Иисуса Христа, как говорит апостол Павел, и зовущая его на бой с царящим в мире злом.

«Безмолвие состоит в том, чтобы слушать», – говорит Мадлен Дельбрель. Есть люди, которые годами читают самые разные молитвы, тратят на это часы и целые дни и при этом не понимают, что такое молитва. Почему? По той простой причине, что считают молитву монологом и не понимают, что это всегда диалог: для одного – с Богом, для другого – с миром, для третьего – с кем-то из близких, давно умершим, но незримо присутствующим рядом.

В Ветхом Завете рассказывается, как Моисей разговаривает на Синае с Богом «лицом к лицу, как бы говорил кто с другом своим» (Исх 33: 11 ). Говорит при этом Бог, Моисей только слушает, поскольку говорить ему незачем, ибо «знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду прежде вашего прошения у Него» (Мф 6: 8); к тому же он косноязычен, и поэтому говорить ему трудно. Моисей, которого Библия называет «человеком кротчайшим из всех людей на земле» (Числ 12: 3), выступает здесь как учитель Он показывает, что, молясь, надо слушать не себя, а Бога, причем слушать внимательно, как слушают друга во время откровенной беседы.

С безмолвием молитвы теснейшим образом связана вся церковная поэзия, все поюшиеся и читаемые в храме богослужебные тексты. Понять их в отрыве от практики молитвенного молчания почти невозможно.