1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Образ Улисса у Данте. Беседа на радио «София» 12 декабря 1997 года

Здравствуйте, родные мои. С вами в эфире священник Георгий Чистяков.

Среди античных писателей есть автор по имени Аполлодор. Как обычно, мы не знаем, кем был этот человек. До нас дошел только текст его сочинения «Мифологическая библиотека». Здесь изложены в краткой форме, но очень обстоятельно, все греческие мифы. Фактически, действительно, все без исключения. Кончается «Мифологическая библиотека» рассказом об Одиссее. Одиссей – это последний герой этой книги. Умирает Одиссей – и на этом заканчивается греческая мифология. Начинается история с ее трудными дорогами и перепутьями, с множеством самых разных событий, но, подчеркиваю, уже не мифология, а история.

Одиссей, последний герой греческой мифологии, – это человек, который, как говорится в начале гомеровской поэмы, «многих людей города повидал, их обычаи видел». Одиссей – это путешественник и странник. Это мореплаватель, который посетил все острова и земли тогдашнего мира. Действительно, когда читаешь «Одиссею», то понимаешь, что авторы ее или автор хотели представить нам мир во всей его полноте. Одиссей, последний герой греческой мифологии, становится через две с лишним тысячи лет после того, как «Одиссея» была написана, героем еще одной поэмы, опять-таки чрезвычайно известной, может быть, самой знаменитой и самой блестящей поэмы, но уже не древности, а Нового времени. Я имею в виду «Божественную комедию» Данте Алигьери.

В XXVI песне «Ада» Данте встречает Одиссея. Одиссея, которого он называет по-итальянски Улиссом. Это имя, Улисс, взято из латинского языка, так называли Одиссея римляне. Встречает Данте Улисса и тот рассказывает. Так же, как рассказывал Одиссей некогда, в гомеровской поэме, о своих странствиях царю Алкиною на острове феаков, так теперь он рассказывает о своих дальнейших странствиях Данте и Вергилию:

...«Когда

Расстался я с Цирцеей, год скрывавшей
Меня вблизи Гаэты, где потом
Пристал Эней, так этот край назвавший, –

Ни нежность к сыну, ни перед отцом
Священный страх, ни долг любви спокойный
Близ Пенелопы с радостным челом

Не возмогли смирить мой голод знойный
Изведать мира дальний кругозор
И все, чем дурны люди и достойны.

И я в морской отважился простор,
На малом судне выйдя одиноко
С моей дружиной, верной с давних пор.

Я видел оба берега, Моррокко,
Испанию, край сардов, рубежи
Всех островов, раскиданных широко.

Уже мы были древние мужи,
Войдя в пролив, в том дальнем месте света,
Где Геркулес воздвиг свои межи,

Чтобы пловец не преступал запрета;
Севилья справа отошла назад,
Осталась слева, перед этим, Сетта.

"О, братья, – так сказал я, – на закат
Пришедшие дорогой многотрудной!
Тот малый срок, пока еще не спят

Земные чувства, их остаток скудный
Отдайте постиженью новизны,
Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный!

Подумайте о том, чьи вы сыны:
Вы созданы не для животной доли,
Но к доблести и к знанью рождены".

Товарищей так живо укололи
Мои слова и ринули вперед,
Что я и сам бы не сдержал их воли.

Кормой к рассвету, свой шальной полет
На крыльях весел судно устремило,
Все время влево уклоняя ход.

Уже в ночи я видел все светила
Другого остья, и морская грудь
Склонившееся наше заслонила.

Пять раз успел внизу луны блеснуть
И столько ж раз погаснуть свет заемный,
С тех пор как мы пустились в дерзкий путь,

Когда гора, далекой грудой темной,
Открылась нам; от века своего
Я не видал еще такой огромной.

Сменилось плачем наше торжество:
От новых стран поднялся вихрь, с налета
Ударил в судно, повернул его

Три раза в быстрине водоворота;
Корма взметнулась на четвертый раз,
Нос канул книзу, как назначил Кто-то,
И море, хлынув, поглотило нас». ( Ад, XXVI, 91-142).

Такова «Одиссея» внутри «Божественной комедии» Данте. Надо сказать, что Данте, который не знал греческого языка, не читал Гомера. Не читали Гомера, в большинстве своем, и его современники ни в Италии, ни в других странах Европы. Данте знал содержание гомеровских поэм из двух книг позднего времени, написанных на латинском языке об истории Троянской войны. Данте знал о сюжете гомеровских поэм, в частности, об истории с Троянским конем, из «Энеиды» Вергилия. Данте знал начало гомеровской «Одиссеи» из беседы «Об искусстве поэзии» Горация, в которой Гораций приводит несколько первых строк из «Одиссеи» в своем латинском переводе. Данте знал какие-то фрагменты гомеровских историй из элегий Овидия. Таким образом, информация о том, что же нам рассказывают поэмы «Илиада» и «Одиссея» у Данте была, но взята из вторых рук. И когда читаешь вот эту часть «Божественной комедии», эти терцины, только что мною прочитанные, то замечаешь буквально в каждой строчке скрытую цитату: либо из Вергилия, либо из Горация, либо из Овидия. Данте очень хорошо помнит эти стихи, все, что говорится об «Одиссее» у римлян. Потому что, не зная греческого языка, он мог читать только римлян, не был в состоянии познакомиться с тем, а что же говорили об Одиссее греки, прежде всего сам Гомер.

У Данте Одиссей – это не просто путешественник. У Данте Одиссей – это человек, главным содержанием жизни которого становится стремление постигать новое, жажда открывать неизведанное. Если мы вчитаемся просто в те слова, которые здесь употребляет Данте, то окажется, что постоянно речь идет о том, что задача человека заключается в том, чтобы размышлять, открывать, постигать новое. Помнить, что в отличие от животных, мы, люди, рождены, вернее, сотворены – Данте так прямо и говорит – сотворены для добродетели и познанья. Мы, люди, все время горим жаждой нового. Разум – вот чем отличается человек, и этот разум заставляет идти его все дальше и дальше.

Если в древности Одиссей путешествовал где-то в восточной части Средиземного моря, то теперь Данте отправляет его на запад. Заставляет выйти его через Гибралтарский пролив из Средиземного моря в Атлантический океан и двигаться куда-то по направлению к Новому свету. Напомню, что «Божественная комедия» написана в самом начале XIV века, задолго до Колумба, задолго до Великих географических открытий. Но этот порыв, который потом поведет корабли Васко да Гамы, Магеллана, Колумба и других великих путешественников эпохи Возрождения, – этот порыв уже чувствуется на страницах «Божественной комедии». И этот порыв объяснить можно не через экономику и экономические причины, не через колонизаторские идеи. Нет. Этот порыв можно объяснить только жаждой постигать новое, стремлением открывать неизведанное, стремлением, которое носит чисто религиозный характер.

Очень важно осознать тот факт, что рассказ об Одиссее, об Улиссе, как называет его Данте в «Божественной комедии», теснейшим образом связан с целым рядом мест Дантова трактата «Пир». Трактата, в котором речь идет как раз о том, чем отличаются люди от остальных живых существ. «Все люди, – говорит Данте, – по природе своей стремятся к познанию». И поскольку человек имеет склонность к собственному совершенству, и так как знание – это есть высшее совершенство нашей души, то в нем заключено наше высшее счастье, и поэтому все мы от природы стремимся к нему.

Итак, в знании Данте видит ultima perfezione, высшее или последнее совершенство нашей души, высшее или последнее ultima felicitate, последнее счастье Данте видит в том, чтобы открывать. Не просто открывать новое, но открыть мир во всей его полноте. Увидеть мир не частями, не во фрагментах, а полностью. Увидеть мир таким, каким сотворил его Бог. Человек способен на это, потому что, как мы знаем из книги Бытия, именно человеку показывает Бог сотворенный мир, и человека призывает дать в этом мире имена животным, зверям, птицам и рыбам. Человек как открыватель мира появляется перед нашими глазами уже на первых страницах Библии. Человек именно как открыватель мира становится одним из центральных объектов философии Данте. Одиссей, Улисс – это, если хотите, символ той жажды открывать новое, о которой постоянно размышляет великий итальянский поэт.

«Человека отличает от животных разум», – читаем мы в русском переводе Дантова трактата «Пир», "Convivio". Но если мы прочитаем эту книгу, эту удивительную совершенно книгу на итальянском языке, то мы увидим, что там употребляется не слово «рацио», ragione, а другое итальянское слово – mente. Оно, как практически любое слово итальянского языка, пришло сюда из латыни. Это латинское существительное mens, mentis, и надо сказать, что его действительно нельзя перевести на русский язык. Рассудок, разум, ум – ни одно из этих значений не подходит. Mens или итальянское mente – это нечто большее. Это и рассудок, и сердце одновременно. И ум, и разум, и душа в одно и то же самое время. Эквивалента этому слову нет в русском языке. Эквивалента этому слову нет в греческом языке. Быть может, эквивалентом его в языке Нового Завета является выражение апостола «внутренний человек» (Рим 7: 22) или «сокровенный сердца человек» (1Пет 3: 4). Вот наше «я» в его целостности и неразделимости – это и есть mente дантовского «Пира», то, что отличает человека от животных. Напомню, что это не просто ум или рассудок. Это рассудок вместе с сердцем, ум вместе с душой. Mente и есть как раз то в человеке, что ведет его вперед, что заставляет его не останавливаться, а двигаться все дальше и дальше.

Мне хочется обратить ваше внимание на несколько фрагментов из этого трактата, из «Пира» Дантова. «…У животных жить – значит ощущать... – говорит Данте, –  а у человека жить – значит пользоваться разумом, способность же пользоваться разумом и есть сущность человека. Итак, если жизнь есть сущность живущих, если жить для человека значит пользоваться разумом и если пользование разумом есть сущность человеческая, то отказ от этого пользования есть отказ от своей сущности, иными словами, смерть». «Итак, – говорит Данте, – мертв тот, кто не становится учеником, кто не следует за учителем». Мертв тот, добавим мы с вами, комментируя этим фрагментом из Дантова «Пира» Дантову Одиссею, которую мы с вами сегодня обнаружили внутри «Божественной комедии», мертв тот, кто не стремится к открытию нового.

Данте говорит выше, но на страницах того же трактата «Пир», о том, как важно увидеть мир в целом. Увидеть и осмыслить мир как целое. Не какую-то его часть, а именно весь мир. В следующем из своих трактатов, в «Монархии», написанном на латинском языке, Данте размышляет о том, как важно осознать себя принадлежащим к человечеству. И я думаю, что может быть, кто-то из вас помнит, что именно Данте ввел первый в язык философии, в язык науки, в язык человечества это слово, «человечество» (humano universitas). Итак, если мы сможем увидеть мир как целое, устремившись вслед за Улиссом открывать все новое и новое в этом мире, тогда мы осознаем себя не греками и не римлянами, не итальянцами и не французами, не русскими и не филиппинцами. Мы осознаем себя людьми, принадлежащими человечеству. Христос, говорит Данте, приходит к человечеству. Не к какому-то одному народу, а ко всем людям, принадлежащим к этой самой humano universitas, человеческой всеобщности. Так же, как и Бог сотворил мир в целом, а не по частям и не какие-то его части. Открывается эта истина для человека через то стремление постигать новое, через ту жажду нового, о которой говорится в XVI песне Дантова «Ада».

Итак, Одиссей, по-латыни и по-итальянски Улисс, последний герой греческой мифологии, становится для новой Европы символом стремления открывать, стремления познавать новое и осмыслять мир в его целостности, как говорит об этом на страницах «Божественной комедии» Данте. Как размышляет напряженно об этом он в своем трактате «Convivio», «Пир».

Пожалуйста, у нас звонок. Слушаю…

(…)

- Может быть, Гомер преобразовал в образе Одиссея Духа Святого, потому что Одиссей уходит от любимых, чтобы возвратиться к ним…

- Спасибо Вам за Ваше замечание. Я все-таки с Вами не согласен. Я думаю, что в образе Одиссея Гомер или поэты гомеровской эпохи показали нам типичного первооткрывателя древних времен, моряка, бороздившего в глубокой древности моря… Таких людей было немало. Но, другое дело, что для следующих поколений Одиссей стал действительно человеком-символом. Символом жажды открывать неизведанное. Что же касается Данте, то в своем трактате «Монархия», когда он говорит об этой жажде, то да. Вот Данте, поэт-христианин, человек верующий и очень любящий Священное Писание, постоянно напоминал, что любимой книгой его с ранней юности была Библия. Данте уже говорит, что эта жажда в человеке возбуждается Духом Святым. Он так же, как и мы, уже в XIV веке считал, что это Дух Святой ведет людей по дороге открытия неизведанного. Но все-таки Гомер мыслил еще совершенно другими категориями.

- Вы забыли еще об одном великом Улиссе. «Улиссе» Джеймса Джойса. Ваше мнение об этой книге. А вопрос такой: почему греки дошли до нас благодаря арабам? Не потому ли, что их сожгли христиане?

- Я понял и замечание Ваше и вопрос. Что касается Джойса, то подождите, надо добраться до Джойса, и я забыл не только «Улисса» у Джойса. Я еще очень многих авторов забыл, которые касались, и блестяще касались, темы странствий Одиссея и темы существования двойников Одиссея в Новом времени, в новом мире. Что же касается арабов, то да, конечно, Аристотель до нас дошел не только благодаря арабам, но и благодаря арабам. Потому что греческий текст трактатов Аристотеля был известен в Византии, но вот в Европу, на Запад (в Испанию, а потом и в Италию, во Францию и так далее) Аристотель попал в латинском переводе, сделанном с арабского. Так что Вы и правы и не правы. Эти книги, как раз тексты Аристотеля, Платона, других мыслителей, не были уничтожены в первые века. В первые века христианами уничтожались в основном тексты лирических поэтов. Вот людям того времени казалось, что все зло идет от лирических поэтов. Поэтому они их сжигали. А Аристотеля все-таки никто не кидал в костры, его свитки и его рукописи.

- Вопрос насчет открытости и закрытости тем. На Западе, например, тема клонирования человека считается запретной. Вы считаете, оправданный этот запрет или нет? В теоретической науке, быть может, и не должно быть закрытых тем. А в практической?

- Вы знаете, вот именно для того и не должно быть закрытых тем в теоретической науке и в философском анализе, чтобы ими не воспользовались. Ведь только по одной причине сегодня можно на международном уровне запретить клонирование человека. Потому что эта тема открыта для обсуждения. Эта тема открыта для научного анализа. Если бы произошло все по-другому, и тема клонирования была бы закрыта для обсуждения, для научной дискуссии и так далее, то наверняка нашлись бы режимы, которые создали секретные институты, в которых, в конце концов, нам бы стали воспроизводить искусственных людей типа тех дуболомов, деревянных солдат, которые описаны в книге про Урфина Джуса Александром Волковым. Значит, пример Ваш очень хорош, потому что именно для того, чтобы никто не воспользовался клонированием во зло, тема эта и должна обсуждаться, и анализироваться, и быть на виду у международного общественного мнения, быть на виду у международной науки, на виду у политиков, философов и общественных деятелей, на виду у религиозных деятелей, иерархов и так далее.

- Мне кажется, что мир в целом, а не по частям, просто невозможно познать:

Не могут духи просвещенны,

От света твоего рожденны,

Исследовать судеб твоих:

Лишь мысль к тебе взнестись дерзает,

В твоем величьи исчезает,

Как в вечности прошедший миг. (Г. Державин. «Бог»).

- Ну, вот видите, Державин как раз и говорит: «Лишь мысль!» Державин, который, правда, не знал итальянского языка, но все-таки немножко знал латынь, здесь использует слово «мысль» именно в значении итальянского mente или латинского mens. Это не мысль, холодная или отточенная мысль ученого, это не «ratio», а это именно мысль и сердце, ум и душа одновременно. Мысль дерзает к Тебе возноситься.

(…)

- Вчера была передача о кротости, и там были такие слова, что «кроткий сильнее сильных». Совместима ли кротость с бесстрашием Одиссея?

- Вы знаете, мне кажется, что бесстрашие всегда соединено с кротостью, потому что яростность, раздражительность, злоба – это всегда все-таки спутники трусости. Это спутники зажатости какой-то. Бесстрашный человек не может быть злым или не кротким. И в этом как раз наша с вами большая беда, что мы очень часто не проводим грани между, скажем, злобностью и строгостью. Мы не видим между этим разницы. А как раз и строгость, и бесстрашие, и дерзновение по-настоящему возможны у того, кто по-настоящему кроток и смирён сердцем.

(…)

- Недавно ВВС показывали эксперимент над студентами, когда их испытывали щекоткой. Мы уже с развитием науки до СПИДа доэкспериментировались.

- Вы знаете, спасибо Вам. Я думаю, что наука здесь не при чем. И как раз, если говорить об этой болезни, о СПИДе, то только наука может избавить человечество от этой болезни, как наука избавила человечество от туберкулеза, от чумы и от других страшных заболеваний, от проказы, холеры и т.д. Но надо сказать, что науку двигали ученые, в том числе верующие. И, быть может, в первую очередь ученые-христиане. Поэтому давайте все-таки к науке относиться с уважительной осторожностью, а не делать таких смелых заявлений: из-за науки мы допрыгались до СПИДа. Конечно же, нет. Другое дело, что эксперименты, которые ставятся над людьми, – это вопрос очень сложный. Потому что бывает часто необходимо поставить эксперимент на человеке. Но важно, чтобы этот человек не был неполноправным, рабом или политически пораженным в правах, или пораженным в своем экономическом положении.

Мне кажется, что примером ученого, который ставит эксперимент на человеке, может быть известный марксист и революционер начала века А.А. Богданов, который работал в Ленинграде, тогда этот город именно так и назывался, на территории Александро-Невской Лавры, на станции переливания крови. … Теперь, сколько тысяч, сколько миллионов уже людей спасены, не погибли преждевременно благодаря переливанию крови. Но честный ученый, ученый, который ушел из политики, ушел из революции, который порвал с той коммунистической элитой, в которой он в свое время вырос, вот этот честный ученый понимал, что эксперимент может быть поставлен только на человеке. Но не менее он понимал, что этим человеком, на котором должен быть поставлен эксперимент, может быть только он сам.

И думается мне, что такой странный, нелепый мечтатель-революционер, превратившийся в ученого, Богданов, – это в какой-то мере двойник Одиссея для XX века. Это – тот самый человек, который воспет у Данте в его «Божественной комедии». Только если Одиссей у Данте познает мир в смысле расширения географического пространства, то Богданов познает мир в глубину и открывает в результате то, чем во многом живо сегодняшнее человечество. Я вам скажу, что тысячи и тысячи, миллионы людей умерли бы преждевременно, если бы не эти исследования, которые проводились в 30-е годы.

Родные мои, у нас последний звонок

- Низкий поклон Вам. Вы учите размышлять над событиями не только с исторической, но с духовной точки зрения.

- Спасибо Вам за поддержку. Я прощаюсь с вами до следующей встречи в эфире. С вами был священник Георгий Чистяков. До свидания. Да благословит вас Господь.

Благодарим за помощь в расшифровке текста передачи Ирину Ручицу.