1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

11 сентября в Нью-Йорке

( Лк, 4:16-22)

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Это евангельское чтение, этот рассказ о том, как Иисус читает в синагоге города Назарета слова из пророка Исайи о том, что Бог послал Его возвещать Евангелие нищим и проповедовать лето Господне, послал служить слепым, чтобы они стали зрячими, и сделать так, чтобы сокрушённые сердцем чувствовали отраду, – это Евангелие читается в первый день церковного года, 1 сентября по старому стилю, 14 – по новому календарю. И в этот день начинается примерно совпадающий с еврейским Новым годом, который сейчас встречают иудеи, – церковный новый год, который, в сущности, и есть как бы переведённое на солнечное исчисление времени с лунного именно это число –- то, что называется рош хашана, новый год по-еврейски.

Совершенно ясно, что новый год церковный – это, повторяю, переведённый с лунного календаря на солнечный новый год библейский, новый год иудейский, который встречают сегодня иудеи и те люди, которые уже оторвались от иудаизма и, будучи католиками, евреи по национальности, чувствуют принадлежность к этому народу.

И этот новый год сегодня, конечно, мы встречаем в очень тяжёлом состоянии, потому что того, что случилось в Нью-Йорке два дня тому назад, ещё никогда не было. Действительно, правы те, кто говорит, что началась война, которая теперь будет вестись совсем новыми, совсем неожиданными средствами. Война очень страшная тем, что она направлена против мирных жителей, и тем страшная, что противник прячется, что мы не знаем, кто этот противник, мы можем только догадываться. Война – страшная своей неожиданностью, потому что за две минуты ещё, даже за минуту до того, как в первую из башен врезался самолёт, никто не мог предположить, что это случится. Не случайно до сих пор мэр Нью-Йорка Джулиани не объявляет число жертв. Ведь американцы считают, что пока не установлены погибшие поимённо, называть цифры нельзя. Но цифра эта какая-то страшная, какая-то чудовищная в своей огромности. Причём, многие, наверное, слышали из вас, дорогие братья и сестры, вчера об этом говорили, и эту запись несколько раз, как я слышал, по разным каналам передавали: одна из женщин, находившихся на башне, сумела позвонить своему мужу на автоответчик, и записался её голос. А за два дня до этого, когда я утром в среду позвонил в Нью-Йорк одной из своих коллег, с которой мы довольно долго работали, мне её муж сказал: «Откуда ты знаешь?» Не своим голосом сказал. И я уже не стал дальше задавать вопросы, я понял, что она погибла во время этой катастрофы. Причём, она тоже ему успела позвонить на мобильный. Он ехал на работу совсем в другой район Нью-Йорка. Она успела ему позвонить и сказать несколько слов.

Вот так погибли люди два дня назад, и мы не знаем, что будет дальше. Более того, я вам скажу, что у меня всё время очень тяжёлое ощущение, потому что я чувствую себя соучастником этого преступления, поскольку десятки лет, начиная с середины 50-х годов, именно наша страна вскармливала террористические режимы. Теперь это делается, может быть, не так открыто. Но всё равно всем понятно, что и Саддам Хусейн, и Асад младший, который теперь царствует в Сирии, и полковник Кадафи, и многие другие страшные диктатуры – это наши выкормыши, это совершенно ясно. И мы даже знаем идеологов этого направления внешней политики Советского Союза, которые всё это придумали. И от этого становится как-то особенно не по себе, от этого становится особенно страшно. А когда подумаешь, что на самом деле это тоже безответственная внешняя политика, безответственная пропаганда советская, начавшаяся с 1920-х годов, она ведь подняла третий мир на борьбу с колониализмом. И вот я сейчас абсолютно уверен, что если бы сохранился протекторат ведущих держав, прежде всего Великобритании, Франции и Италии, над этими странами, то мир был бы намного более спокойным. И мы знаем, что те из стран третьего мира, где больше присутствие Запада, ну скажем, Тунис, где очень сильно чувствуется присутствие Франции, французского капитала, прежде всего, французских денег, в Тунисе всё спокойно, в Тунисе нет никакого исламизма, в Тунисе нет никаких террористов, в Тунисе нет никаких бешеных политиков. И это благодаря тому, что там, в этой стране, присутствует Франция. Но, конечно, здесь не заслуга Франции. Здесь заслуга, конечно, мудрого президента Туниса, покойного уже теперь Хабиба Бургибы, который был с самого начала ориентирован на то, что Тунис – это часть Европы. Но на весь арабский мир такой человек был один. Увы, приходится это признать.

Вообще, дорогие братья и сестры, до какой степени колоссальна роль личности в истории! Всё зависит от одного человека, который в любой момент может умереть, которого в любой момент могут пристрелить, который в любой может оступиться, упасть и через два часа скончаться от разрыва сердца или от инсульта и т.д. И вот такой слабый человек, «человек яко трава, дни его цвет сельный тако отцветает»,. такой слабый человек, действительно, как травинка, мыслящий тростник, он может сделать столько страшного и ужасного, и столько замечательного, всего лишь один человек. Ну, а поскольку были открыты эти шлюзы борьбы, благодаря, я повторяю, крайне безответственной пропаганде советского правительства, советской власти, коммунистических партий во всем мире, началась борьба против капитализма, которая привела к возникновению опасных диктаторских режимов по всему третьему миру, в том числе и на Востоке. Хотя на Востоке ситуация, конечно, гораздо сложнее. На Востоке так просто решить невозможно. На Востоке, конечно, если бы не было фашистской Японии, если бы Япония была другая в 1930–1940-е годы, наверное, и по-другому сложилась бы история Дальнего Востока. Понятно, что не мы одни виноваты. Понятно, что вина в той или иной степени лежит на всех развитых странах и, конечно, на нас, и это надо признать совершенно открыто – вина безмерно большая. Потому что все силы нашей политики в догорбачевские времена были направлены исключительно на противостояние, исключительно на конфликт со всеми. Было страшно в те времена, когда мы привозили к себе в гости самых отвратительных диктаторов и их подкармливали самым бесстыдным образом. И вот сегодня мы пожинаем плоды. Уже встаёт вопрос: а кто следующий? Какой следующий мировой центр подвергнется атаке и какой будет эта атака? Причём, вы понимаете, что эта беда исключительно человеческая, потому что Соединенные Штаты настолько развитая страна, что доллар от этого не пострадает, экономика не пострадает, банковская система от этого не пострадает, то есть силы в экономическом плане будут мобилизованы в течение нескольких недель, а что касается доллара, то, как все это знают, он упал в цене только в одном городе мира и только на одну ночь. Это уж говорит о нашем паникёрстве, каком-то диком совершенно, недопустимом паникёрстве, которое, конечно, надо изживать и преодолевать. Это очень страшно, понимаете? Мне рассказывали про учительницу, которая схватила все свои сбережения и помчалась менять в первый попавшийся обменный пункт по какому-то совершенно пиратскому курсу. Вылетев с этими рублями, была безумно счастлива, потому что, как ей казалось, она спасла сбережения. А уже к вечеру, когда доллар возвратился в обменный пункт на своё место, она была готова покончить с собой, потому что поняла, что потеряла ровно половину того, что заработала, действительно, тяжёлым трудом, ежедневными уроками. Вот от такого недопустимого паникёрства и гибнут люди в конце концов.

Так вот, в экономическом плане ситуация решаема быстро и, более того, понятно, что через два года Нью-Йорк будет полностью восстановлен. И вообще будет только какой-то памятник напоминать об этом страшном дне. Но в плане человеческом это, действительно, страшная беда. Вот это, быть может, первый случай в истории, когда война оказалась только человеческой трагедией, потому что раньше войны, прежде всего, разрушали экономику, разрушали ежедневную жизнь, разрушали быт, обрекали целые народы на голод, на холод, на  жизнь в экстремальных условиях на годы. Здесь этого не произошло. Здесь трагедия носит исключительно человеческое, исключительно духовное измерение. Нет тысяч людей, они погибли, а во всём остальном жизнь продолжается. Она осталась такой же, как была в материальном плане. Вот это, мне кажется, то, что до предела обнажило суть ненависти, до предела обнажило суть того ужаса, каким бывает война, какой бывает ненависть, эту войну порождающая. И, конечно же, это событие, это число, увы, навсегда теперь войдёт во всемирную историю и поставит нас ещё один раз перед проблемой личной ответственности каждого и каждой за то, что происходит вокруг нас. И сами посудите: одни люди приходили к американскому посольству с цветами, а другие прыгали от радости. Я шёл по улице и слышал, это  было не в Назарете, где эти несчастные, совершенно необразованные, дикие, бескультурные арабы, которые, понятно, в большинстве своём не только не учатся и не учились нигде, но не хотят учиться, – прыгали там от радости и хлопали в ладоши. Ладно, это понятно. Понятно, когда это происходило где-нибудь в Каире, там тоже, говорят, прыгали и хлопали. И вот два мальчика идут, и один другому говорит, что вот Костя вчера бегал по балкону и кричал: «Ура, ура, как я люблю ислам! Вот задали перцу американцам!»

Мне стало безумно страшно за этого Костю:  что у него там внутри творится, когда тысячи людей погибли, когда брались за руки и прыгали по двое, по трое с сотого, какого-то этажа?! Причём, меня поражает, что люди брались за руки в этот момент, вместе прыгали. А вот кто они: самоубийцы или убиенные? Всё перемешалось в нашем мире, всё перемешалось. Уже нельзя сказать ничего, кто они: жертвы террора или святые? Я тоже этого не могу сказать. Вот эта девочка, которая в последний момент звонит своему мужу – на втором месяце, между прочим, девочка и говорит: «Я тебя люблю». Всё – связь обрывается, и он её никогда не увидит и на могилу к ней не придёт, потому что там где-то, на сотом этаже, она сгорела… Или вот эта женщина, телефонный звонок которой все слышали вчера по телевидению и радио: вот кто они? Вот как назвать их? Жертвы? Мученики? Что они  пережили в эти последние минуты? Вы понимаете, ведь такое потрясающее какое-то очищение, когда в последний момент своей жизни она не кричит просто от ужаса, она не проклинает, она звонит своему молодому, совершенно молодому человеку – мужу, как и она сама, – дети, в общем, почти, для того, чтобы напомнить ему о том, что она его любит. И вот с этими словами она погибает. Как это всё осмыслить? Просто невозможно, мои дорогие, всё это осмыслить, просто невозможно. Очень хорошо один мальчик у американского посольства сказал – к счастью, его показали по телевидению, совершенно простой мальчик – на любой улице можно встретить, он говорит: «Теперь нет уже ни Америки, ни России, ни других стран – теперь есть мы и есть вот какие-то силы, которые хотят зла. И есть какие-то силы, которые клокочут от ненависти». Как важно, чтобы мы вот к этим клокочущим от ненависти силам не имели отношения. Как важно, чтобы мы полностью прозрели. И на самом деле, нет ни у одной страны мира сегодня геополитических интересов. Сегодня есть только человеческая боль и человеческие интересы. Те наши взаимоотношения между даже уже не государствами, а людьми, которые должны обеспечить жизнь для каждого и каждой.

Я уже давно говорил, что я не экуменист, потому что я убеждён, что взаимоотношения между разными исповеданиями невозможны. Возможны взаимоотношения между разными людьми, и когда начинаются эти взаимоотношения между живыми людьми, тогда уже оказывается, что исповедания тут не играют никакой роли. И то же самое, отношения между странами – они невозможны. Возможны отношения между конкретными людьми. Меня кто-то спросил, а сколько Ваших знакомых погибло? Я сказал, что вот я знаю только про одного человека, но ведь знакомые моих знакомых и знакомые этих людей, с которыми дружат друзья и друзья моих друзей, – вот сколько погибло людей: 20 тысяч, 40 тысяч?

Как-то, я не помню сейчас, кто из моих старых учителей в университете, вывел своего рода теорему, что через 10 человек мы знакомы со всем миром. То есть, если я знаком с Ниной Александровной или с Татьяной Юрьевной, а они знакомы, в свою очередь, еще с кем-то, и вот через цепочку людей можно добраться до любого человека на планете, до Клинтона, до Рейгана, Путина, кого-то самых знаменитых, сверх знаменитых и самых простых людей. И вот, мне кажется, что эта цифра очень важная, очень значимая – 10 человек, потому что она показывает на самом деле, как мы все тесно связаны друг с другом, как мы все тесно принадлежим к одной семье. Всё-таки Библию мы иногда читаем, и рассказ об Адаме и Еве нами должен восприниматься не как какой-то фрагмент из древнейшей истории, но как к нам адресованное послание, в котором Бог говорит о том, что все мы из одной семьи происходим и все одной семье принадлежим. И у всех у нас вот они – Адам и Ева – бабушка и дедушка. Вот о чём говорит на самом деле удивительное библейское послание. Я все время думаю, с какого удивительного места начинается Священное Писание, с какого пронзительного рассказа о том, что все мы родня друг другу.

И вот сейчас, после 11 сентября, мы как-то поставлены перед этим лицом к лицу. Поэтому давайте воспринимать то, что произошло, как личную беду. Не как сложнейший политический кризис, не как ситуацию, в которой должны разобраться политики, не как нечто такое, от чего надо отгородиться. Как у моей родственницы в школе одна девочка в первый день ужасно переживала, а на другой день, переговорив со своими родителями, которые где-то работают, пришла и сказала: «Это политика, политика – грязное дело, давайте не будем об этом».

Вот чтобы мы с вами не становились на эти позиции, не становились на эти рельсы, чтобы мы с вами почувствовали именно человеческое измерение этой беды и почувствовали свою ответственность за каждого и каждую, надо сказать, что такие люди тоже есть, кто сейчас сдают кровь, люди приносят даже одежду и деньги, по 20, по 30 долларов. Ну, вот что может сделать простой человек? Он вспоминает, как во время землетрясения в Армении надо было собирать одежду, и мы приносим то, что нам надо, то, что нам необходимо. Мы знаем, что у нас всегда не хватает денег и одежды. Они даже представить себе не могут, что сегодня американцам не нужны ни деньги, ни одежда, потому что всё это есть. Но вместе с тем, эта одежда – какая-то драгоценность, понимаете. Эта одежда, может быть, как последний свитер, который кто-нибудь приносит для того, чтобы отдать пострадавшим. Это, действительно, настоящая драгоценность, это, действительно, настоящая святыня, потому что через это мы показываем себя людьми. Мы и становимся людьми именно через это. И очень важно, по-настоящему важно, мои дорогие, чтобы наша вера, чтобы наша любовь к Богу, быть может, не в виде слов, но в виде чего-то такого материального, а в виде любви передавалась всем тем, кому плохо, чтобы мы с вами не на уровне слов, но на уровне чего-то совсем большого и совсем настоящего делились друг с другом нашей верой и чувствовали себя вместе,  как люди на маленьком корабле, блуждающем в море, потому что земля всё больше и больше начинает напоминать такой маленький корабль. И конечно, надо, наверное, молиться и о том, чтобы эти страшные люди, которые замышляют и организуют, используя все новейшие технологии, подобные войны, подобные агрессии, чтобы эти люди в какой-то момент стали всё-таки хоть чуточку другими и чтобы следующие поколения, которые вокруг них вырастают, были бы другими, чтобы они проснулись, чтобы эти маленькие мальчики, которые не умеют ни читать, ни писать, но умеют собирать и разбирать автомат в течение трёх минут, чтобы с ними что-то произошло. Знаете, недавно в Германии умер старый священник, он был сыном Мартина Бормана, а стал, действительно, прекрасным и нежным священником. Ну, вот это очень хороший пример того, как много может Бог. И представьте себе, как тяжело было жить этому человеку всю его жизнь, потому что он ведь знал, кто его отец. И в детстве он даже по-своему любил своего отца, хотя не очень часто с ним, к счастью, виделся, потому что тот был занят партийной работой. И вот это очень хороший пример того, как много может Бог. И дай Бог, чтобы вот эти арабские мальчики, которые визжали от радости два дня назад и до сих пор визжат, чтобы они всё-таки, когда вырастут, стали людьми, способными не только на злое, не только на дурное, но чтобы их коснулась Божия благодать и коснулась наша любовь. Хотя я понимаю, что это бесконечно трудно, что это бесконечно сложно, что это почти невозможно или просто невозможно. Но помня, что Господь – Владыка всего невозможного, давайте всё-таки уповать на Бога и трудиться так, чтобы мы всегда могли сказать: может быть, и меньше, чем я мог, но всё-таки сделал всё, что получилось, и немного больше, потому что Бог помогал.

Вот что мне хотелось вам сказать, дорогие братья и сестры. И давайте сегодня, совершая Таинство Евхаристии, молиться об убиенных, молиться об их родных, молиться об их близких, молиться обо всех, кто пострадал, и о тех, кто ликует от радости – тоже, потому что и им нужна наша молитва, и им нужна наша помощь, хотя, конечно, они убеждены в обратном. И я думаю, что мы для них тоже мишень, мы тоже для них цель, несмотря на все прошлые «заслуги» наших правителей. Вот, дорогие братья и сестры, будем молиться и будем стараться держаться вместе. Причем, это «вместе» распространяется вот не на нас, собравшихся здесь, в космодемьянском храме, это «вместе» распространяется не на нас, москвичей, не на нас, россиян, – всех жителей земли, на нас всех, кто ведёт свою родословную от Адама и Евы.

И да благословит вас Господь!

 

…спасибо вам, дорогие братья и сестры, за молитвы. Да хранит, да укрепит, да благословит вас всех Господь. Даруй, Господи, мир и всем нашим братьям и сестрам в Соединенных Штатах, всем тем, у кого погибли близкие.

И да успокоит Господь убиенных в недрах Авраама, Исаака и Иакова.

Я повторяю, братья и сестры, что как-то особенно ясно становится сейчас, что между нами нет никакой разницы, кто бы мы ни были, где бы мы ни жили, как бы мы ни исповедовали нашу веру – явно, как христиане, или каким-то странным или даже нелепым образом, или просто где-то в глубинах нашего «я», неведомо для самих себя. Ведь опыт показывает, что очень часто люди, которые всю жизнь считали себя неверующими и гордились этим, в последние минуты жизни начинали молиться Богу, не зная, что такое молитва, никогда не размышляя о том, что это такое, никогда не заучивая никаких молитвенных текстов, начинали молиться в последние моменты своей жизни. Мы и об этом тоже должны помнить. И конечно, мы должны помнить о том, что любовь – больше всего. И поэтому наша любовь к тем, кому плохо, тоже может очень многое сделать, очень многое изменить, очень многих поддержать, очень многим дать силу. И главное, что те преобразования в мире, которые происходят благодаря любви, они происходят на каком-то таком химическом уровне. Они изменяют как-то незаметно, но внутри изменяют мир. Вот это мы с вами должны помнить. Вот об этом мы с вами никогда не должны забывать. И дай нам, Бог, сил трудиться, несмотря ни на что. Дай нам, Бог, сил не только не растерять нашу веру, которую мы исповедуем, поделиться ею с ними, хотя, конечно, мы понимаем с вами, как это трудно. И вот я сейчас вспоминаю, как в августе прошлого года такое какое-то отчаяние охватило всю Россию, когда потонула и потом окончательно ушла на дно, погибла подводная лодка. И можно представить, что это что-то слабое по сравнению с тем, что сегодня переживают Соединенные Штаты, потому что людей несравнимо больше. И потом, понятно, что при всей трагедии в истории с подводной лодкой, но это всё-таки военные люди, которые, так сказать, сами выбирают, иногда добровольно – офицеры, иногда добровольно – солдаты, но выбирают этот путь опасности. И это, в общем, хоть как-то укладывается в нашем сознании. 

Несколько раз в течение этого дня – 11 сентября, как только связь с пригородом Нью-Йорка хоть какая-то наладилась, я говорил с отцом Леонидом Кишковским. И, конечно, по голосу его, по тем словам, которые он сказал, я понял, как тяжело, как тяжело сейчас в Америке. Но, повторяю, что тот мальчик, который сказал эти удивительные слова, что нет Америки, нет России, нет других стран – есть мы, и мы должны держаться друг за друга, это удивительные, замечательные слова, хотя, конечно, преодолеть наши какие-то старые стереотипы и старую нелюбовь и то, что в нашем сознании посеяно квалифицированной пропагандой, – это тоже непросто.

Тут в первый день после трагедии подходит ко мне одна очень пожилая, очень простая женщина, и спрашивает меня: «Ну, что там опять американцы натворили?!» То есть, понимаете, в её сознании, поскольку она слушает радио, американцы должны что-то натворить такое, что-то обязательно плохое учинить и т.д. Так вот, конечно, в более рафинированной форме, но всё-таки и в нашем сознании тоже живут какие-то стереотипы и, конечно, эти стереотипы преодолевать очень трудно, потому что иногда эти стереотипы, потому что иногда эти стереотипы существуют в нас так, как бы они хорошие, как нечто такое положительное, понимаете? И я всё время думаю об этом, что, конечно, очень опасно, очень опасно, что вот этот начавшийся новый период истории, что он породит в нас арабофобию, что он породит в нас ненависть к исламу и т.д. Тем более, что один из двух муфтиев, Талгат Тагжудин, прямо заявил в интервью, что это наказание Соединенным Штатам за их плохую политику. Поэтому даже в нашей стране существует среди верующих мусульман, я не вправе сомневаться в чистоте его веры, вот существует такая точка зрения. Понятно, поскольку очень многие сейчас лица, наделённые авторитетом духовным в исламе, высказываются таким образом, то, конечно, есть большая опасность и в исламофобии, и в арабофобии, которая может развиться в нас во всех. Абсолютно ясно, что это недопустимо.

Как-то со мной был потрясающе совершенно случай, когда я ехал на машине через пустыню и видел, как молятся арабы. Был час намаза. Несмотря на то, что они, конечно, не знали, что сейчас мимо на огромной скорости пролетит автомобиль, они не могли этого подозревать даже, они слезли с верблюдов, встали на колени, расстелили какой-то даже не коврик, а маленькую такую простыночку и молились самоуглубленно, чисто и удивительно. Так что надо понимать, что арабы – это очень простые, как правило, такие чистые люди пустыни, люди, живущие в трудных условиях. Но вот такова природа этих цивилизаций, что в образованных слоях общества очень часто зарождается какой-то сгусток ненависти, хотя, конечно, интеллектуалы бывают поразительные среди арабов. Так, антиохийский патриарх Игнатий или замечательный владыка Георгий, Джордж, который живёт в Лондоне, тоже араб. Он удивительной духовности человек, друг нашего митрополита Антония. Так что, вот понимаете, везде есть самые разные люди. Но вот такова черта культуры этой цивилизации пустыни, что как раз в образованной среде очень много агрессивности бывает. И образованный человек, харизматик, может эту агрессивность передать тем людям, которые находятся под его влиянием. И вот  вы сами представьте, что это был бы русский какой-нибудь лётчик, вот ему бы велело какое-нибудь зловредное, страшное правительство, что у власти находится типа Ежова какой-нибудь страшный злодей в России, и приказали бы пилоту, не пилоту даже, а целой команде, на самом деле, врезаться в небоскрёб, погибнуть и уничтожить этот небоскрёб, – да, конечно, они бы посадили самолёт где-нибудь в отдалённой стране и после этого бы удрали так, что их не нашли бы никогда и нигде. Поселились бы, я не знаю, в Латинской Америке, в Африке, на каких-нибудь островах с папуасами, сами бы превратились в папуасов, но только бы сделали всё, чтобы избежать собственной гибели, понимаете. А тут человек не один, а целая большая команда идёт сознательно на гибель. Вот такова их психология,  разгорячённая психология южных людей. Очень опасная психология. Их очень легко зажечь на всё, что угодно, в том числе – зажечь на плохое.

И поэтому, конечно, я повторяюсь, огромна, огромна наша ответственность и развитых государств в целом, потому что только развитые государства могут вот противостоять всему этому, просто чисто экономическими методами. И оказывается, что и экономика может быть моральной, и политика может быть моральной. К счастью, в Африке нет нефти, а поэтому нет этих огромных, неконтролируемых денег. Там бедность, и это для них своего рода спасение. Арабы живут очень бедно, но и требования у них к жизни такие же бедные. Вот если бы у них вдруг появились большие квартиры, хорошие дома, много вещей, они бы не знали, что с этим делать. Они бы это стали продавать, а деньги бы складывали. Вот я так представляю: вот им дают квартиру трёхкомнатную – каждой семье, и они бы продали эти квартиры и ушли в свои жуткие дома, в которых они живут, потому что они очень простые люди, у них крайне низкие требования к жизни. Плюс нефть – огромные неконтролируемые деньги. Отсюда появляется эта физическая возможность к страшным агрессиям. И поэтому я не устаю поражаться тому, как Бургиба сумел единственную вот страну из арабских стран вырвать из этого чудовищного существования, сделать, действительно, почти европейской. Потому что это очень трудно, это очень сложно, почти невозможно, понимаете. И самое ужасное то, что образование на самом деле не защищает. Человек может быть очень образованным и, при этом, носителем злого начала. Это тоже огромная проблема. Как-то надо трудиться над тем, чтобы всё доброе жило в мире, царило в мире доброе. Я не знаю, на самом деле не знаю, у меня никаких ответов на те вопросы, какие я сам себе сейчас всё время ставлю, нет! Знаете, на самом деле, даже среди мусульманских народов нет такого, за исключением, может быть, мусульман Поволжья, на которых можно как-то опереться. Но беда в том, что мусульмане Поволжья, которые, в общем, ничем не отличаются от русских людей, от православных людей, – татары, башкиры, отчасти чуваши, они абсолютно такие мирные люди, крестьяне, которые привыкли трудиться; целые деревни есть, которые занимаются крестьянским трудом, вот как в Калужской области, где-нибудь в Ярославской области – так и мусульмане в Татарстане или в Рязанской области довольно много татар-мусульман. Только православные по воскресеньям ходят в церковь, а мусульмане, по пятницам, в какую-нибудь деревенскую мечеть, с ковриками домоткаными. Значит всё-таки, на самом деле, когда прикасаешься к этой культуре простых людей, то оказывается, что они в Бога верят, и чистые, и трудолюбивые, и замечательные. Но, к сожалению, в Татарстане, конечно, истреблена вся мусульманская культура, просто под корень вырублена. Удивительно злодейски действовала советская власть, уничтожив всю эту культуру, потому что там совсем нет образованных, совсем нет культурных людей, совсем нет вот каких-то особенных носителей ислама, соединённого с многовековой культурой жизни в Поволжье. Увы, такого нет. Поэтому на них пока опереться невозможно. Но, сами понимаете, что Бог нас не оставляет. В трудные минуты понимаешь, что Бог нас не оставляет. Поэтому главное, чтобы мы не стали жертвами ненависти, чтобы мы не воспламенились ответной ненавистью. Вот это очень важно. Это, конечно, очень важно и для американского народа. Им, я повторяю, безумно трудно. Знаете, одно дело, когда тонет лодка по нашему собственному недомыслию, по нашей собственной халатности, когда даже непонятно, где он враг. Враг в каждом из нас сидит. Там даже невозможно винить одного адмирала, одного генерала, потому что все вместе, все, все, все виноваты! А тут совершенно естественно, что есть какой-то центр, есть какой-то враг, есть какие-то силы, вполне реальные, вполне физически существующие силы зла. Поэтому, конечно, очень трудный период сейчас переживают американцы, очень легко ступить на путь ненависти. А ступив на путь ненависти, просто уже потеряешь последние силы. Поэтому вот и об этом, конечно, надо молиться каким-то образом. Всё-таки были и в истории Соединённых Штатов удивительные люди, которые сумели преодолеть ту ненависть, которая клокотала в их сердцах. Я, прежде всего, имею в виду Мартина Лютера Кинга, потому что всё-таки надо помнить, что чёрное движение всегда было антибелым, всегда было направлено против белых, а вот Кинг сумел каким-то образом, в свете Евангелия, это был, конечно, человек удивительной веры, сумел преобразить это черное движение, и оно оказалось не против белых, а за белых направлено. То есть он сумел полностью компонент ненависти каким-то образом, своей такой простой верой, исключить из жизни. Это удивительно совершенно. Кинг – это был один из тех людей, перед которыми я преклоняюсь и почитаю в высшей степени. Потому что история черных в Америке – это история ненависти к рабовладельцам, это история ненависти к богатым, история ненависти к белым и Кинг сумел с этим покончить совершенно удивительным образом. Конечно, посылает Бог таких удивительных людей, таких удивительных тружеников. ХХ век всё-таки, конечно, век не только страшных событий, но век потрясающих, удивительных людей, какими были отец Александр Мень, Мартин Лютер Кинг, Андрей Дмитриевич Сахаров, Дмитрий Сергеевич Лихачёв, как есть владыка Антоний. Они наши послы для будущего и послание ХХ века будущему.

Ну, вот что я хотел вам сказать. Бог вас благословит!

 

…должен извиниться перед теми, кто был в воскресенье здесь на Обедне, потому что был в Новой деревне, и многие не сумели исповедаться. Но, вы знаете, наверное, раз в год надо все-таки постоять у аналоя на том месте, где стоял о. Александр. Раз в год, наверное, надо заменить его там, потому что это, на самом деле, очень важно. Меня поразило, и я уже несколько раз рассказывал. Была старушка среди тех, кто исповедывался. Я спросил у о. Петра Каратаева: "Петя, а ты с какого года?" Он говорит – с 1965-го. А она прихожанка его с 1968-го. Значит, говорю, тебе было только три года, а она уже стала ходить к отцу Александру в Пушкино тогда. Так вот, ради таких людей, конечно, в этот день бывать в Новой деревне – обычно я служу у нас 9 сентября – иногда надо. Потому что это какая-то удивительная встреча. И еще были другие женщины, которые тоже по 20 с лишним лет были уже прихожанками нашего Сретенского храма.

 

(Реплика. На вопрос Н. А., будете ли служить в воскресенье раннюю Литургию: как в расписании, но я не смотрю заранее, потому что, если вдруг не служу раннюю Обедню, чтобы не расстраиваться заранее.)