1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Благословение на жизнь

Литургия Преждеосвященных даров

 

Мы сейчас с вами совершили Часы и Последования Изобразительных. Та служба, которая сейчас закончилась, Часы, совершается в подражание Литургии. Те песнопения, которые есть на Литургии, звучат в это время в храме, а Таинство Евхаристии не совершается. Есть такой обычай, когда нет полной Литургии, в течение дня совершать это, монашеское происхождению своему, Последование Изобразительных. Когда монахи в монастырях где-нибудь жили, в горах Ливана или Палестины, Малой Азии и т. д., естественно, там священник был, может быть, где-нибудь в трёхстах километрах. И вот каждый день совершали суточный круг богослужений по Часослову, и, в том числе, вспоминая о Литургии, о том, как они последний раз участвовали в Обедне, совершали это Последование Изобразительных, которое мы совершили сейчас.

Нам бы сейчас надо до вечера разойтись для того, чтобы заняться разными трудами на работе, с детьми в школе, с пациентами в больнице и другими заняться делами, которыми Бог зовёт человека заниматься, трудиться. Но вот есть такой обычай на Руси, немножко странный, необъяснимый, – совершать Вечерню с Преждеосвященной Литургией сразу после Часов и Изобразительных. Не вечером, как это делают греки, румыны, арабы. По всему православному миру эта служба совершается вечером. А вот у нас уже со средневековья сложился этот обычай – совершать Вечерню утром. Но, может быть, в нём есть какой-то смысл,  что не надо уж так прилепляться к тому или иному часу. Вечерня, может быть, не только потому Вечерня, что она вечером совершается, но потому, что в ней какой-то особенный духовный смысл. А так, не всё ли равно, вечером, утром или в другое время мы что-то переживаем? Об этом тоже, наверное, иногда подумать надо. Здесь, я думаю, есть и этот смысл, что уж не надо привязываться к календарю. Человек всё-таки живёт во времени, но время не должно над нами властвовать. Да, время – это система координат, в которой мы живём и чувствуем, скажем, голод, и какие-то другие потребности у нас реализуются во времени и проявляются. Всё-таки не надо быть рабами времени, не надо находиться у времени в плену. Наверное, об этом тоже говорит этот обычай российский – совершать Вечерню утром. Но мне бы хотелось обратить ваше внимание на другой момент. Вот заканчивается утренняя служба, и люди расходятся по делам. В этом есть огромный смысл: служба в церкви есть благословение, которое Бог нам даёт, чтобы мы шли и трудились. И очень опасно, когда служба церковная заменяет нам работу, как бы подменяет жизнь. Служба церковная есть благословение на жизнь, но не подлинная жизнь. А так у нас с вами в жизни иногда получается, что служб оказывается очень много, особенно постом, и как-то люди даже стараются разгрузить себя, освободить себя от каких-то дел для того, чтобы принять участие в той или другой службе. И я, честно говоря, не знаю, правильно ли это, потому что нас ждут наши ученики в школе, в высшей школе, ждут наши пациенты в больницах, поликлиниках; нас ждут люди, с которыми мы работаем; нас ждут люди, которым мы помогаем в библиотеках или в архивах найти какие-то материалы, что-то делать; нас ждут люди, которым мы помогаем что-то понять, взрослые и дети, маленькие и большие, пожилые и очень старые. Вот это служение христианина, служение христиан людям – это, конечно, то, на что нам Бог даёт благословение. Когда мы это благословение получаем, а служения этого не получается по разным причинам, тогда, действительно, жизнь оказывается неполной, жизнь оказывается какой-то незавершённой. И тогда потом это очень больно чувствовать, очень больно это сознавать. Но есть, безусловно, на христианском Востоке такой перекос в сторону исключительно пребывания внутри храма. Он естественен совершенно для Востока, для Сирии, для каких-то других стран Малой Азии – это психология восточных людей. Но мы-то всё-таки люди не восточные, это во-первых. А во-вторых, надо понять, что там и очень малонаселённые земли, и труднодоступные места. У нас совсем другое дело. У нас огромное число людей вокруг, это тысячи и миллионы людей. И, конечно же, именно к этим людям должна быть обращена наша жизнь. Конечно, этим людям мы должны помогать. Ну, может быть, кто-то скажет: я не могу по возрасту, по состоянию здоровья и т. д. На самом деле это неверно: нет, вы можете! Потому что да, вы не можете идти конкретно куда-то на работу и что-то делать. Но тем людям, которые это делают, вы можете каким-то образом помочь, каким-то образом поддержать и т. д. И вот я могу сказать, что все наши, самые старшие, которые иногда расстраиваются по поводу своей немощи, они, конечно, скажем, уже тем много делают, – я не говорю о том, что вы делаете для других, я очень многого не знаю, но могу сказать, что вы делаете для меня: ваша поддержка для меня очень много значит. И поэтому уже и в том немногом, что мне удаётся сделать, вы принимаете достаточно большое участие в силу того, что я чувствую вашу психологическую, вашу духовную, вашу человеческую поддержку. Мне важно услышать: «Я за Вас волнуюсь, я за Вас переживаю» или ещё что-то такое, потому что в этом человеческое, подлинное. А всё-таки Бог нас зовёт к человеческому, Бог нас зовёт к подлинному. Как отец Александр Шмеман всегда говорил, что в том смысл христианства, что в христианстве нет ритуала, что в христианстве нет вот какого-то такого устроения, когда звонят или бубенчики, или ещё что-то. Другое дело, что у нас есть история, и поэтому очень часто то историческое, что есть в богослужении, мы принимаем за ритуал. Но, конечно, на самом деле это не так. Ничего непонятного в христианстве нет  и не должно быть. Здесь ни грамма, ни тени, ничего подобного от эзотерики. Здесь всё абсолютно ясно, всё абсолютно понятно. И вот, это уже касается, в основном, младшего поколения, сейчас появилась совершенно замечательная книга отца Николая Балашова, в которой он описывает историю споров и обсуждения проблем вокруг богослужения и литургической жизни церкви в начале ХХ века. И вот мы видим, что все те вопросы, которые сегодня кажутся неразрешимыми, на самом деле уже тогда, в начале века, они были подняты и успешно разрешались и решались. Вот, как скажем, чтение Священного Писания на русском языке, понятном каждому, лицом к народу. Или, допустим, совершение евхаристического канона вслух: уже те люди, которые давно канонизированы и прославлены в лице святых, как отец Александр Храповицкий, допустим, об этом прямо говорили и так делали сто лет почти назад, если не больше.

Так вот, конечно, понятно, что, как все научные книги, книга отца Николая ужасно дорогая. Это во-первых. Во-вторых, она не так уж просто читается, потому что это именно научное исследование. Это не какой-то такой трактат философский, а именно научное исследование. Но, тем не менее, мне бы очень хотелось, чтобы кто-то из тех, кто об этом думает, говорит с разными людьми на эту тему, посмотрел, обязательно прочитал эту книгу. Я думаю, даже какие-то фрагменты её украсили бы «Приходские вести», и газету нашего прихода, и журнала «Дорога вместе». В общем, это, действительно, очень серьёзное, прекрасное и замечательное исследование, смысл которого в высшей степени человеческий. И отец Николай показывает, что богослужение – оно нам адресовано, что это то благословение, которое от Бога получает человек на свой ежедневный труд, на свою работу среди людей, на ту работу, которую, действительно, от нас ждут. Потому что, если христиане не будут трудиться среди людей, то кто же тогда будет трудиться?! И поэтому я на самом деле, горжусь тем, что среди нас есть и учителя, и преподаватели высшей школы, и доктора, и медицинские работники, и работники библиотек и архивов, психологи и т. д. Кого только среди нас нет?! И, в общем, мне, действительно, бывает очень радостно встречать наших прихожан, вас, в самом широком смысле, в самых разных местах, где мы заняты каким-то делом. Вдруг жизнь приводит с  вопросами в какой-нибудь институт, в какое-нибудь место, и встречаешь человека, с которым давно знаком по нашим богослужениям, и видишь, как много этот человек делает. Ну, про кого-то я знаю буквально всё, вот про Эмилию Ивановну Леонгард, как она уже сорок с лишним лет занимается с глухими детьми и каких успехов она в этом достигает там. Ну, о многих из вас, про кого-то, по каким-то причинам, не знаешь человека – не говорит по скромности, а вдруг это обнаруживаешь и, действительно, приходишь в какое-то очень большое радостное состояние.

Вот это мне хотелось сказать сегодня.

Мне хотелось ещё поздравить тех, у кого сегодня юбилей. Вернее, не юбилей личный, а именно юбилей архива, потому что это очень большое событие. И мне хотелось ещё извиниться перед теми, кто собирался сегодня придти на мою лекцию в театральную библиотеку. Её не будет, потому что просила меня прилететь срочно Любовь Дмитриевна Лихачёва, дочка Дмитрия Сергеевича, и ей действительно никак невозможно отказать, потому что без меня она не сможет эту работу срочную сделать, которая необходима ради памяти нашего дорогого Дмитрия Сергеевича. А мне кажется, как раз он – это образец такого служения Богу и людям, без рясы, без епитрахили, в костюме и с галстуком, но какой-то абсолютно христианской чистоты, праведности и, наверное, даже больше. Я острейшим образом чувствую в своей сегодняшней жизни участие таких людей, как отец Александр Мень и Дмитрий Сергеевич. Даже не знаю, кто из них, когда и в чём больше, кто в светских делах, кто в духовных делах больше принимает участия. Оба они равно принадлежат к тому и другому миру – светскому и духовному. И они как бы показывают нам, что нет этого разделения, что это нелепость какая-то, сама секулярная культура принесла это разделение: это светское, а это духовное. Это абсолютно неправильно, это абсолютно неверно, это абсолютно не то, и мы с вами, конечно, должны от этого уходить и вот то удивительное благословение, которое мы получаем здесь, которое Бог нам ниспосылает через богослужение: нести людям и, прежде всего, нести тем, кто не приходит, по разным причинам, нести именно благословение, а не какие-то слова об этом благословении, потому что они могут и не быть услышаны. Но вот его само, Божие благословение, Божие прикосновение передавать от сердца к сердцу разными путями. У каждого по-разному это получается: у одних словами, у других улыбкой, у третьих тем, что преобразился человек; он и в том месте, где он находится, всё делает по-другому, даже если он о Боге, вообще, ни слова не произнесёт, а объясняет больному, как ему соблюдать диету, или какие лекарства ему принимать, или какой лечебной физкультурой заниматься и т. д. Или становится у операционного стола, или детям объясняет элементарную математику, или взрослых учит английскому, французскому или испанскому языкам. Совершенно всё равно, что бы мы ни делали, но когда мы несём в себе это Божье благословение, то наши студенты, наши ученики, наши пациенты, люди, с которыми мы работаем, они от нас его получают, очень часто даже не догадываясь об этом.

Я уж много раз об этом рассказывал, но скажу ещё, в последний, может быть, а может быть, и не последний, раз, про Екатерину Алексеевну Некрасову, известного специалиста по истории английской живописи, автора книг о Блейке, о Тёрнере, о Гейнсборо и, вообще, об английских живописцах, в основном XVIII – XIX веков, конечно. В ту пору далеко не все студенты знали, что она верующий человек, что она молится, Евангелие читает, в церковь ходит. Кто-то знал, кто бывал у неё дома, кто с ней дружил так, по-настоящему, я думаю, человек, может, пять, четверо, не больше. Остальные студенты этого не знают. Но вот теперь встречаешься с какими-то людьми, которые учились у Екатерины Алексеевны, и вдруг обнаруживаешь, сколько нам дала Некрасова, или Екатерина Алексеевна, или «баба Катя», как её называли студенты младшего поколения, когда она уже была такой полной, с пучком в виде кулачка, такой седой старушкой. «А скажите, ведь она, наверное, была верующим человеком? Ведь что-то в ней было такое, чего не было в остальных, что давало нам что-то очень большое». «Да», – говоришь. И вот я вспоминаю: тогда, в те годы, когда я был, разумеется, студентом-филологом, как много делала Екатерина Алексеевна. Именно тем, что она это Божье благословение, полученное в церкви, несла в своём сердце и как-то всем своим существом передавала своим ученикам. 

Давайте поразмышляем об этом сейчас, совершая Вечерню с чином Преждеосвященной Литургии, сейчас, приступая к Святым Тайнам, освящённым во время воскресной Обедни. Христос ждал нас вот в Святых Тайнах до сегодняшнего дня.

И да благословит, да сохранит, да укрепит вас Господь.

 

Давайте, дорогие братья и сестры, сейчас, кто не успел на исповедь, помолимся, попросим у Господа прощения, мудрости и сил.

И вот по поводу пятницы я всё-таки, действительно, хочу сказать два слова. Вернее, по поводу вечера пятницы. Вы знаете, большего фашизма я не видел, чем то, что выделывают наши прихожане с отцом Александром вечером по пятницам. Это называется – накручивать кишки на руки, я не знаю как, понимаете! Ну неужели нельзя встать на коленки, помолиться от всего сердца, попросить у Господа о прощении? Ну, почему надо человека до 12 часов ночи доводить, зная, что ему завтра служить с утра, а потом вечером, а потом в воскресенье. И зная, что он всё-таки в комиссии по помилованию с Приставкиным работает, а это огромная ответственность, это очень важная работа, серьёзная работа, понимаете. И зная, что, действительно, надо ходить на исповедь, когда уж абсолютно необходимо, когда нельзя не пойти, понимаете?!

Почему у нас делятся прихожане на две категории? От одних нельзя добиться, чтобы они пришли. Стоят абсолютно бесстыдно вот здесь, смотрят на священника и, вообще, ни разу в жизни не были на исповеди. Есть такие несколько человек, которые убеждены в своей безгрешности. Но, конечно, это надо калёным железом выжигать. Таким людям места нет ни в церкви, ни в христианстве, а где-то в другом месте, вот! Но это единицы, это два-три человека. Основная масса – всё-таки люди, которые понимают, что надо жалеть отца-настоятеля. Ну, и вот каждый вечер в пятницу, иногда я забегаю, раньше я тоже исповедовал по пятницам, потом я понял, что если ещё одна исповедь, просто я умру – не заболею, а просто умру, потому что перед этим концом недели, у всех выходные дни наступают, а у духовенства самая работа. Суббота – утро и вечер, в воскресенье – ранняя и поздняя Обедня и Вечерня. Неужели человека, которым вы так дорожите, которого вы так любите, неужели не жалко отца Александра, неужели вам не жалко настоятеля?! Надо щадить! Ведь вы подумайте, ему тоже уже не 20 лет! И даже мне уже не 20 лет. Давайте подумаем о том, что будет дальше. Вот когда я вхожу, вижу его зелёное лицо, то мне безумно страшно становится. Никто почему-то об этом не думает совершенно. Ведь можно, Бог услышит любую исповедь. Но это серьёзная работа. Конечно, проще схватиться за епитрахиль священника и начать его мучить разговорами о своём грехе, это проще. Но всё-таки это на начальном этапе.  Я считаю, это два раза в жизни можно, на первой исповеди, а в третий раз, когда уж что-то такое страшное случилось, когда, вообще, ну, катастрофа! Но когда у нас уже есть какой-то духовный опыт, надо встать на коленки надо молиться, я не знаю, день и ночь, не есть, не пить, молиться, и Господь отвечает, и Господь скажет, и Господь поможет. Понимаете, это трудная, да, это очень трудная работа, но это и есть работа покаяния.

Я, конечно, понимаю, что есть священники, которые любят выпытывать всякие детали, подробности. Есть священники, которые любят как-то влиять на  людей, так сказать, лепить людей, делая каких-то «Галатей» из людей вокруг себя. Но это совершенно недопустимая, на самом деле, вещь для нас с отцом Александром. Мы ценим вас, как людей, на которых можно опереться, как людей, не которым мы всё время должны давать советы, но от которых и мы можем получить советы, порою значительно более ценные, чем те, которые мы можем вам дать. Ну, вот уже ныне поминавшаяся Эмилия Ивановна, которая всегда на поздней Обедне в воскресенье. Неужели я ей буду давать советы?! Потому что, знаете, всё-таки сорок лет с глухими детьми работает, невиданных успехов достигла, за границей таких успехов никто не достигал, как у нас Эмилия Ивановна Леонгард!

Есть у нас таких достаточно много совершенно замечательных людей. Мы вас, практически всех без исключения, молодых, старых, воспринимаем, как друзей, воспринимаем как братьев и сестер. И поэтому вот так вот становиться на возвышение и учить вас: ты делай так, ты делай так… это не в нашем стиле, это не наше, понимаете? Бывают такие люди, но это не мы. Но мы ценим именно наш приход, как какое-то удивительное совершенно место, где можно опираться друг на друга, где можно удивительным образом черпать друг у друга и мудрость и силы и т. д. Вот это мне очень хотелось вам сказать. Поэтому, дорогие друзья, так вот, ну, нельзя: «я пойду в пятницу, я буду его мучить, я его добью!» Понимаете, когда он с инфарктом попадёт в больницу, то тогда мы будем спрашивать друг друга: кто же этот последний удар нанёс по его сердцу? Так что поберегите отца Александра и как-то другим это говорите. Поберегите его, потому что, ну, это ужасно, когда я в пятницу его вижу, что вы с ним делаете, это ужасно! Когда мы с ним говорим после исповеди, иногда бывает очень поздно, просто страшно смотреть на него. Так что вот простите, что я вам был вынужден это сказать. Как-то надеюсь, что вы передадите это другим. Но не мог этого не сказать, потому что его необходимо беречь. Ну, вот простите меня.

Давайте помолимся все и попросим прощения за наши слабости, за наши страхи, за наше раздражение, за наше уныние. Видно, тут как-то совпадают два момента: во-первых, Великий пост и, во-вторых, весна и весенний авитаминоз. И вот это, одно духовное, другое физическое такое – сливаются во что-то такое, от чего у нас уныние у всех начинает набирать темпы. Не надо! Для этого мы и приходим сюда, чтобы нам помог Господь услышать это Его: Не надо! И преодолеть, преодолеть этот сплав какой-то, дурной сплав из-за того, что постом всё поднимается как-то там в нас, что есть дурное. Мы вспоминаем о том, что когда-то наделали, мы чувствуем, что сегодня чего-то не можем, и т.д. И вот эти вот все великопостные переживания плюс авитаминоз создают такой сплав. Будем его преодолевать, будем помнить, что на самом деле наша физическая слабость и наша психологическая неспособность к чему-то – это только небольшая часть составляющего нашего «я», потому что остальное составляет Дух Божий, который даёт нам быть и щедрыми, и мудрыми, даёт нам силы, когда их нет. Но, как вы знаете, можно сказать, целевым назначением Господь даёт силы на доброе, а вот когда мы начинаем эти силы использовать на всякую дрянь, на всякое дурное, вот тут мы и ложимся пластом без сил и со страшным, чудовищным унынием. Поэтому будем чувствовать, как  дышит Дух Божий в нас, и не будем бояться. Не будем бояться наших болезней, не будем бояться наших слабостей, не будем бояться наших разных страхов, переживаний и т. д., потому что с нами Господь всегда.

Если действительно живёшь, впитывая в себя то, что Он, Христос, нам через Евангелие говорит, если как-то принимаешь в себя евангельское слово – не случайно же постом, когда Новый Завет почти не читается, а только в субботу и в воскресенье, и мы с вами Евангелие стараемся читать как можно больше, поэтому пост, весна – это время такого особого сильного келейного чтения Евангелия, – вот, впитывая в себя Евангелие, проживём это время особенно. Действительно, очень важно не сдаться, очень важно не сломаться, очень важно, чтобы эта усталость нас не одолела, чтобы мы всё-таки из неё выскочили, чтобы мы её преодолели.

Вот что мне хотелось сказать. Давайте мы вместе помолимся о том, чтобы укреплял нас Господь. И я, недостойный иерей, властью Его, мне данной, прощаю и разрешаю вас всех во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь

 

Необходимость глубокой исповеди – …раз в жизни у каждого это должно быть. Без этого, вы знаете, не прорвёшься через что-то, и, конечно, мы на это – и на первый, и на второй, и на третий раз готовы. Но очень страшно, когда это превращается в какую-то привычку, понимаете, когда мы садимся на иглу исповеди. У меня была старая монахиня большим моим другом. Ей было 90 с лишним лет. И она всегда говорила, что вот раньше была исповедь, а теперь что такое: не получается настоящая исповедь в таких экстремальных условиях, когда надо сказать что-то священнику как можно быстрее, когда важно выразить главное в двух-трёх словах. А, естественно, последние годы, когда и отец Владимир Архипов, или отец Александр, и я готовы были её слушать по 20 минут, полчаса, вот эта напряжённость ушла из исповеди. И того, что было, тоже она как-то уже не чувствовала. Так что исповедь в экстремальных условиях тоже всегда даёт что-то особенное, какое-то особенное прикосновение к реальности Божьего бытия. И вот пережить исповедь, как особенное прикосновение к реальности Божьего бытия, очень важно, очень необходимо. Поэтому три раза в жизни нам всегда нужно впиться в священника и, вообще, его не отпускать, пока не скажешь всё. А чудо, когда оно становится ежедневным, мы перестаём его воспринимать, и чудо исповеди – тоже. И тогда одно из самых больших чудес на свете тоже перестаём воспринимать.

Бог вас всех благословит, дорогие братья и сестры.

Поздравляю именинников и тех, у кого дома есть именинники, кто носит имя святого Алексея, человека Божия. Я мысленно переношусь в Рим, на Авентин, где жил святой, и в эту церковь, где сохранилась лестница, под которой спал в собственном доме, неузнанный. Думали его родители даже, что это какой-то неизвестный странник. И вот эта лестница, в незапамятные времена это было, сохранилась доныне, и тот колодец, где он брал воду внутри церкви Сан Алексио на Авентине, вот том, на котором когда-то жил Вячеслав Иванович Иванов, там как раз неподалеку от церкви Сан Алексио.

Хочу ещё вам сказать, дорогие братья и сестры, что, конечно, мы должны каким-то образом обсуждать друг с другом в очень деликатной форме и очень конфиденциально наши проблемы. И когда апостол говорит: исповедуйте друг другу грехи свои, то это значит, что любой может выслушать нашу исповедь. И я вот вам  скажу, что мне вот все равно, к кому из двух людей обратиться со своей собственной исповедью: к отцу Александру Борисову или к Евгению Борисовичу Рашковскому. Это примерно одно и то же, но я абсолютно уверен, что ни отец Александр никому не скажет, что я говорил ему на исповеди, ни Евгений Борисович не скажет никому, что я ему говорил на исповеди. То есть, понимаете, вне зависимости от того, священник меня слушал или не священник, но есть тайна исповеди. А вот мы с вами не умеем хранить тайны и из-за этого боимся исповедаться друг другу, человеку без епитрахили.

И вспоминается мне всегда, когда я об этом начинаю говорить, мой большой друг – Марина Винецкая, которая тоже лучше всякого священника могла выслушать исповедь, особенно женщину, девушку выслушать. Понимаете, ну, есть какие-то вещи, когда женщина женщине лучше даст совет. И вот у Марины это прекрасно получалось, как-то и целомудренно очень, потому что она не становилась в позу: вот я какая! Но по-настоящему замечательная. Да и здесь есть некие стоящих, как в Евангелии от Марка говорится, которые то же самое служение могут нести, и, как я предполагаю, несут. Но давайте помнить, что тайна исповеди, она для всех, она не только для нас. Она для всех нас, вне зависимости от того, в епитрахили мы или нет. Потому что очень важно, действительно, не просто пересуживать проблемы сначала с одним, потом с другим, и потом с третьим, но с кем-то, кому я доверяю, вот так проговорить. Так что давайте вот так трудиться, помогая друг другу. Потому что, действительно, я говорю: мы друзья; и не только собираемся вместе на богослужение, а должны быть, конечно, друг с другом быть откровенны во всём.

 

…сегодня в театральной библиотеке лекция будет всё равно: Ирина Константиновна Языкова, Ира, будет читать лекцию вместо меня. Я думаю, что она сделает ничуть не хуже, а может, даже лучше, потому что Ира – прекрасный лектор, серьёзный учёный, и, вообще, к её мнению надо прислушиваться.