1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Блоковская поэма «Двенадцать»

(Литургия, Мк 10: 23-32)

Мы прочитали с вами, братья и сестры, сейчас одно из самых страшных и самых прекрасных мест Евангелия. Самых страшных потому, что Иисус идет в Иерусалим. Он идет впереди своих учеников. Они отстают, им страшно, они боятся, а Он идет впереди. Они едва поспешают за Ним. И, повторяю, им страшно, они в ужасе. Когда Александр Блок опубликовал свою поэму «Двенадцать», по поводу заключения которой сразу же возникло много разных мыслей у литературных критиков, у философов, у писателей. Кто-то сразу понял, что последние стихи блоковской поэмы навеяны как раз вот этим самым местом Евангелия от Марка.

Иисус идет впереди. Иисус идет в Иерусалим, чтобы быть там убитым. Ученики едва поспешают за Ним, и ученикам бесконечно страшно, они даже не в страхе, а в ужасе.

И вот, когда эта блоковская поэма появилась, то Н. С. Гумилев говорил, что уместнее было бы изобразить во главе этого шествия Спартака или еще какого-то древнего бунтаря и т. д. Причем тут Иисус?! Очень многие восклицали, совершенно не зная того, что этой концовкой поэмы как раз сказано все. Иисус идет в Иерусалим, чтобы быть убитым. И это очень важно понять.

Вообще, конечно, когда мы по-другому оценим этот совсем не простой блоковский текст, совсем по-другому, то увидим другую его глубину, совсем не революционный пафос, а широко открытые глаза поэта, который всегда может увидеть больше, чем другие люди видят, но не всегда может истолковать это «больше». И вот эта поэма блоковская – как раз пример того, как поэт видит все, а истолковать это «все» не может. Но, наверное, не для того дано это особое зрение поэтам, чтобы они все истолковывали. Они что-то указывают, а мы затем уже их тайны разгадываем, как сказал Достоевский в своей «пушкинской» речи.

И давайте об этом все-таки всегда помнить, что концовка блоковской поэмы связана именно с сегодняшним Евангелием, в котором Иисус говорит о том, что необходимо оставить все, оставить родителей и детей, оставить имущество, оставить семью. Полностью освободиться от всего, что меня окружает, от всего, что не «Я», от всего, что связано с какими-то пристрастиями, от всего, что связано с фоном моей жизни, полностью освободиться. И тогда мы получим неизмеримо больше.

Как мы получим это неизмеримо «больше»? И это тоже все бывает очень по-разному. И понятно, что те, кто в те времена, когда Блок написал свою поэму, оставили свое имущество, свои дома, оставили своих родных. Иногда не по своей, иногда не совсем по своей воле кто-то оставил все это, попав на Запад; кто-то оставил все, попав на острова ГУЛАГовского архипелага. Но, так или иначе, оставили и, оставив, получили неизмеримо больше.

Это странно как-то слышать. Но сколько людей я застал еще и вы застали, наверное, которые, рассказывая о годах Колымы, или Заполярья, или еще чего-то, говорили о том, какая удивительная это была школа, каких людей они встретили там. Вот книга Олега Волкова все от начала до конца именно этим полна. С одной стороны, страшные испытания, с другой стороны – потрясающие люди. И записки Дмитрия Сергеевича Лихачева, они этим же полны. С одной стороны, на долю мальчика, в общем, мальчишки, выпавшие чудовищные испытания, а с другой стороны - потрясающие люди. Он в какой-то момент, вообще, забывает там о себе и о своих проблемах и начинает рисовать один за другим портреты потрясающих людей, которых, как он говорит, никогда бы не встретил, если бы не попал на Соловки. Он мне как-то сказал: «Вы знаете, я очень счастливый человек, потому что я был в те годы на Соловках».

Так вот, каким-то удивительным образом даже в то самое страшное, что есть в истории, входит Господь и освещает это страшное Своим светом. И когда мы говорим «свет Христов освещает всех», мы должны помнить то, что свет Христов освещает все, и не может быть ни одного страшного события, которое не будет освещено Его светом, если мы хотя сколько-то научимся отвергаться от всего своего и бесстрашно идти вперед.

Вот эти люди, которые жили тогда, они удивительно просто умели отвергаться от своего, отказываться не только от имений, не только от домов, но даже от последнего сундучка с последними вещами, от какой-нибудь последней одежды, от каких-нибудь последних трех золотых, которые оставались от царского времени. Вот они умели отвергаться от всего, и поэтому им удивительно много давалось. И поэтому потом, когда закончились эти испытания и они начали возвращаться в Москву, в Питер, в другие города, то на них было очень страшно смотреть, потому что, с одной стороны, было видно, как люди очень измучены физически, у кого-то не было зубов, у кого-то перебитые пальцы, кто-то с трудом хромал, опираясь на костыль, но у них были настолько чистые сердца, у них было настолько открытое сознание ко всему, у них была такая потрясающая жажда там пойти в консерваторию, побежать на выставку, увидеть там какую-то картину, которую привезли в Москву. Мне, например, казалось, увижу я Мону Лизу или не увижу, от этого ничего не изменится. Когда ее привозили в Москву, разумеется, еще ни у кого в мыслях не было, что кто-то когда-то попадет в Париж. Это было абсолютно нереально, это было все равно, что попасть на Венеру, отпуск на Луне провести. Но вот у меня не было желания бежать и смотреть Мону Лизу. А две моих старых знакомых, одна из которых 17, а другая 23 года провели по лагерям, они первыми кинулись в очередь, стояли, чтобы посмотреть, потом рассказывали. И потом как-то это переживали невероятно.

Так вот, понимаете, я считаю, например, когда думаю про себя, что один из самых больших подарков, которые мне подарила судьба, это то, что я застал этих людей, что вот в какой-то мере, это смешно звучит, но дитя ХХ съезда. Когда после ХХ съезда людей начали выпускать, вот я застал в детстве как раз этот период, когда они только возвращались. Я увидел, до какой степени они были прекрасны. А прекрасны они были именно потому, что одни совершенно сознательно, другие как-то в подсознании, но прошли вот по тому пути, о котором сегодня в Евангелии говорит Христос.

Они сумели оставить все. Причем, как-то добровольно, не потому, что их принудили, не потому, что нож к горлу, а именно добровольно оставили все и получили в чудовищно страшных условиях в неизмеримое число  раз больше того, что они оставили.

Вот дай нам такую веру, дай нам такую открытость, дай нам, Бог, такую искренность, какая дана была этим поколениям. Тогда мы с вами поймем, что все совсем не так страшно, потому что в самую бесчеловечную, в самую жестокую ситуацию, которую никто и ничто не может оправдать, вот в ситуацию сталинизма и гитлеризма – две для века самых страшных ситуации, но даже в эти ситуации входит Господь. И свет Христов всех и все в них освещает, когда наши сердца открыты и когда мы в этих ситуациях остаемся Его учениками. И давайте подумаем, братья и сестры, об этом. И будем как-то молиться о всех, кто озарил ХХ век и чьими, если не детьми, то племянниками и внуками, мы все до единого, все до единой здесь да и, на самом деле, по всей стране, являемся, потому что многие люди даже не знают того, какое влияние на них оказал вот кто-то из этих бывших лагерников. Может быть, не подозревает, что эта учительница, что этот учитель прошел через все это. Об этом не говорили, об этом и сейчас многие не говорят. Случайно узнаешь об этом из биографий многих и потом понимаешь, почему в этом человеке так много света.

Бог вас благословит и укрепит, братья и сестры! Поздравляю вас, дорогие братья и сестры, да хранит вас Господь! С миром изыдем.