1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Да будут все едины

Два раза в году звучит это евангельское чтение под церковными сводами. На Утрене Великой пятницы уже к концу из 12-ти Евангелий читается первосвященническая молитва Иисусова, которая кончается как раз этими словами, которые мы сегодня с вами прочитали. И затем – за день до дня Святой Троицы, то есть сегодня вновь повторяется это чтение, переносящее нас в атмосферу какой-то странной, непонятной и удивительной первосвященнической молитвы Иисуса, когда он обращается к Богу и Отцу и говорит о той любви, которую даёт Бог Ему, и о том, как через Него Бог открывает Себя всем нам. Да будут все едины, – говорит Иисус в этой молитве. Очень часто мы применяем эти слова, когда говорим о единстве христиан. Но на самом деле Христос говорит о единстве всех. Речь идёт о единстве всех людей на земле. Да будут все едины, – молится Иисус. А мы, христиане, только посылаемся в мир для того, чтобы служить друг другу и всем остальным. Конечно же, на путях этого служения мы ничего не успеваем. Наверное, очень важно уметь какие-то вещи не перекладывать друг на друга, а делать самим. Наверное, очень важно какие-то вещи прощать другим. Наверное, очень важно стараться всё-таки требовать не от других, а от себя. Потому что мы загоняем себя в тупик в тот момент, когда нам кажется, что кто-то другой придёт и сделает, и вот всё тогда решится и всё тогда устроится.

Так однажды мне пришлось разговаривать с женщиной, которая убеждала меня в том, что, если она попадёт на исповедь к одному знаменитому епископу, то все вопросы сразу решатся. А ведь дело-то заключалось не в этом знаменитом епископе, а в ней самой. Бывает иногда достаточно попасть на исповедь к какому-нибудь деревенскому священнику, который ещё и не протрезвел как следует после того, как выпил накануне со своими друзьями, с диаконом, с псаломщиком, не знаю сколько. И всё равно через его грешные руки, которые привыкли больше держаться за бутылку, сотворит Господь какое-то удивительное чудо. Потому что наша задача заключается именно в прикосновении к Богу, а не в прикосновении к тому или иному человеку, не в помощи от того или иного человека, а именно от Бога. Потому что Бог может всё! Когда мы начинаем надеяться на кого-то именно из нас, это значит, что мы уменьшаем возможности Божии и сами ставим Богу преграды, сами делаемся из богочтецов богоборцами. Вот это, мне кажется, очень важно понять.

Очень важно понять и другое. Когда Христос говорит: Да будут все едины! – Он имеет в виду всех нас, людей, которые населяют эту улицу, этот город, эту страну, эту планету. Христианство – это, прежде всего, служение. И даже не исповедание прежде всего, а именно служение – смиренное и тихое наше служение друг другу. Поэтому, наверное, иногда очень важно – не пытаться выяснять какие-то отношения друг с другом. Я уже где-то об этом писал, где-то об этом сказал. Вот мне кажется, что ничего более ужасного не могло быть, чем та телевизионная передача, во время которой два священника в рясах упрекали друг друга, вместо того, чтобы говорить действительно о деле, вместо того, чтобы говорить о том, что по-настоящему важно. Конечно, микроскопическая община у одного отца Михаила. Но и тоже небольшая община у отца Всеволода Чаплина, вернее, у той структуры, которая за ним стоит. Потому что социологические исследования показали, что даже на Пасху, а уж Пасха – величайший праздник года, только 2% россиян собирались пойти в церковь. Это, учтите, какая цифра потрясающая – только 2% россиян. Поэтому, конечно, гордиться какой-то необъятной русской православной церковью не приходится. Это ясно говорит, что это малое стадо. Поэтому это малое стадо должно осознать свою малость и просто смиренно служить вот тем 98%, которые его окружают, которые среди него и среди которых оно, это малое стадо, живёт, не думая о том, кто верующий, кто неверующий, не думая также о том, что необходимо всем людям возгласить Евангелие, а просто помогая им, как мать Тереза. Она тоже не спрашивала у индийцев, кто они: христиане, или мусульмане, или индуисты, или буддисты, верующие или неверующие. Она просто служила им, она просто поддерживала их и помогала им вместе со своими сёстрами. И вот на самом деле, если мы хоть сколько-то будем делать в этом плане, это будет уже очень много.  Вот почему я с таким трепетом всегда достаю из ящика деньги, которые жертвуются на больницу, потому что я, действительно, в них вижу огромную любовь вложенную и огромный труд. Потому что это, действительно, то реальное, что идёт на приобретение лекарств, то реальное, что идёт на приобретение аппаратуры, то реальное, что идёт на приобретение разного рода технических средств, без которых сегодняшняя медицина невозможна. Почему меня так поражает, когда люди приходят в тюрьмы, в детские дома, в больницы, в дома престарелых и т. д.? Потому что это, действительно, реальное служение.

Мне однажды сказал один французский священник: «А зачем знать молитву? Люди знают Отче наш, Богородице Дево, радуйся, и этого достаточно». Молиться можно и этими словами. Главное – это делать, главное – быть христианами в жизни. Главное – это служить людям. Ведь это из Евангелия видно, что делает Христос: Он служит людям, которым плохо, и нас к этому призывает. И те дети, те юноши и девушки, которые страдают от наркотической зависимости, и те, кто страдает от болезней, и те, кто попали в тюрьмы, колонии и т. д., причём в самых разных возрастах, нуждаются в нашей  помощи.

Мне опять в понедельник и вторник пришлось заниматься проблемами ювенальной юстиции. Я не юрист, не правовед, я абсолютно не способен к этому, но приходится очень много заниматься и этим во всероссийском масштабе. Просто по той причине, что те спонсоры и фонды, которые финансируют эту работу, кому-то доверяют, а кому-то не знают, можно ли доверить. Поэтому тем людям, кого они знают много лет, доверяют, просят за это отвечать. Вот я провёл эти два дня с теми работниками тюремной системы, которые занимаются с детьми, с работниками судов – теперь есть ювенальные суды во многих городах, с работниками просвещения. Надо сказать, что с работниками просвещения труднее всего. Они хуже всего понимают, в чём дело. И конечно – с общественными организациями. Потому что самое главное, чтобы любая из этих структур работала вместе с общественностью. И тогда открываются двери колоний для общественности, для каких-нибудь простых людей, которые создали организацию из 20 человек в помощь этой колонии. Их уже пускают туда, им дают возможность общаться и с детьми, и следить за их жизнью, и получать какие-то деньги для них, приносить, распределять там одежду, продукты и т. д. Вот главное – заниматься разрушенной психикой этих детей. И, вы знаете, опять мне пришлось услышать о мальчиках, которые, попав в тюрьму в 12-13 лет, узнали впервые, что вообще существуют такие вещи, как ложка и вилка. Они привыкли есть еду руками или пить через край и т. д., как скот. Такая страшная проблема, что туда попадают эти несчастные по 158-й статье за кражу. Попадают совершенно разрушенные дети, у которых не было детства, которые «воспитывались» как какие-то подзаборные щенки.

Вот это всё огромные пласты работы. И, повторяю, это и детские дома, и тюрьмы, это больные и инвалиды, больные дети, больные взрослые, больные старики, это инвалидные дома всей России, которые очень плохо финансируются, которые никто не в состоянии финансировать, ни один самый богатый супермиллионер. Но когда туда мудро направляются, пусть даже не очень большие, деньги на развитие структуры вокруг этого дома инвалидов, вокруг этой тюрьмы, то оказывается, что в данном регионе, в области, в городе есть достаточно людей, которые могут помочь устроить жизнь. Поэтому задача заключается в том, чтобы заводить этот механизм включения общества в жизнь вокруг какого-то такого трудного места. Это получается. Это очень трудно даётся, но это получается.

Поэтому, конечно, очень грустно и больно слышать, когда находятся люди, которые говорят о том же Джордже Соросе. Я очень хорошо знаю этого человека и был, между прочим, с ним у гробницы преподобного Сергия. И то, что мы простояли рядом там, у гробницы преподобного Сергия минут 15, это тоже мне очень многое сказало. Когда я слышу, как его называют спекулянтом, как называют ту деятельность, которую он ведёт в России, подрывной и т. д., то я могу сказать, что с такими людьми иметь дело невозможно, от таких людей надо быть как можно дальше. Поэтому я думаю, что гораздо лучше трудиться, помогая тем, кто находится в инвалидных домах и других местах. Я говорю вам об этом потому, что эти последние дни я подвергаюсь чудовищной психологической атаке радиослушателей и сотрудников, которые говорят: надо во что бы то ни стало сохранить канал, вне зависимости от того, кто там работает, кто его возглавляет, – надо сохранить этот канал. Я так не считаю. Я считаю, дорогие друзья, что мы должны Богу служить вместе со Христом. Я решил это сказать вам, потому что молчать не могу. Мне было трудно на это решиться. Я сначала думал, что скажу об этом после службы, но потом решил, что, действительно, нужно сказать об этом во время Божественной Литургии, когда мы предстоим Богу.

Простите меня за то, что я был вынужден это сказать. Мне было бесконечно тяжело это делать. Так что простите, простите меня за то, что я не буду на волнах церковно-общественного канала. Я думаю, что возникнет другое какое-то радио, возникнут какие-то другие газеты, христианские журналы и т. д. Будем молиться о том, чтобы мы были вместе. Будем молиться о том, чтобы мы, христиане, служили смиренно и тихо людям вокруг нас. И будем молиться о том, чтобы хватало нам сил на дорогах этого, очень не простого, служения, молиться о том, чтобы хватало нам сил. Потому что сил нам остро не хватает, потому что сил у нас удивительно мало. Но Господь, Он дает эти силы и Он укрепляет нас, когда мы делаем добро средствами доброго. Только, когда мы идём какими-то путями, обозначенными афоризмом: «Цели оправдывают средства» – никакая, самая прекрасная, самая удивительная цель средств дурных оправдывать не может. И это, дорогие братья и сёстры, мы сами должны понимать, и будем вверять себя Господу. И Господь нас всегда поддержит и укрепит.

     (после Литургии)

…Знаете, я сейчас вот даже начал продумывать, почему у меня не было ни малейшей внутренней потребности отреагировать как-то на это событие. Я знаю, что одни это ценят, другие, наоборот, сердятся. Но я не могу не сказать вам, что у меня на душе, такая у меня глупая манера. Я всё-таки смотрю на литургическую общину, как на семью. И, как сейчас, говорю всё, что на душе. Поэтому не сердитесь на меня, пожалуйста. Может, и лучше, когда священник несколько отдалён, несколько на возвышении, скрывается в алтаре, в кадильном дыму, потом является из алтаря. (Смех) Но я не умею так. Хотел бы так, понимаю, что нужно, но не умею, не умею. (Реплика: И Слава Богу!) Главное, не пугаться, главное, не впадать в истерику, не поддаваться массовому дурному психозу, который, на самом деле, ужасно разрушает людей. То же самое касается и нашего радио. Как-то надо понять, где чёрное, а где белое, где добро и где зло. Как-то Владимир Сергеевич Соловьев очень хорошо говорил, что в мире удивительным образом перемешано добро и зло. Но всё-таки в церкви очень страшно, когда доброе бывает перемешано со злом. Это ведёт в такие тупики, из которых потом нет выхода. Ну, а кроме того, возможно, ошибаюсь, но мне кажется, что сегодня жизнь такая, что очень важна именно эта личная компонента, что человек должен в таком личном плане делать что-то нормальное. Говорить мы можем всё что угодно, у всех нас хорошо подвешен язык, любой может сказать всё, что угодно. Но вот надо всё-таки, чтобы что-то личное такое присутствовало.

Вот тут обсуждают всё время, что там переживают какие-то трудности наверху. Они переживают по поводу того, чтобы увидеть каких-то таких удивительно духоносных людей, больших и духоносных. А я говорю: могу дать адресок: в городе Лондоне, поблизости от Оксфорда. Могу дать адресок. Но как-то не получается, понимаете. Я не могу понять – почему. Это тоже для меня какая-то величайшая загадка: почему вот от такого истеблишмента нашего, который озабочен духовным состоянием России, скрыто это место на земном шаре – город Лондон? В конце концов, не знаю как вы, но я лет, наверное, с 11 или 12 знаю, что есть на белом свете владыка Антоний. А вот почему-то народу, такому высокопоставленному, к сожалению, неизвестно. А если было бы известно, то, может быть, многие проблемы, такие экзистенциальные проблемы бытия, которые перед нами встают, не только перед нами, маленькими людьми, а и перед большими людьми, были бы решены. Но почему,  я не знаю, Господь так долго терпит. И Господь даже скрывает иногда таких явных святых, которые открыты, казалось бы, всей вселенной, скрывает от людей, которые там у власти. Я помню, Познер у меня как-то спрашивает на какой-то передаче, на которой мы вместе были: «А вот что сделать, чтобы у нас что-то такое с духовностью изменилось в России?» Я говорю: «Есть рецепт, конечно. Поехать в Лондон и снять с митрополитом Антонием несколько передач, показать вместо Ваших или вместо каких-то любых других, новостей или чего угодно. Снимайте что угодно. Сделайте пять двадцатиминутных передач с митрополитом Антонием». Он говорит: «Это ещё одного архиерея показывать?» Я говорю: «Нет, не ещё одного, а Антония!» Ведь не понял. А вроде как тонкий человек. Умный, тонкий, всё при нём, а не понял. Вот закрывает Бог какие-то вести от людей до поры до времени.

Мы будем в понедельник, 3 июля, не очень скоро, но всё-таки, открывать на стене храма нашего мемориальную доску в память о Маргарите Ивановне Рудомино, основательницы Библиотеки иностранной литературы, благодаря которой наш храм не был разрушен. Потому что вот она его выбрала для библиотеки. Здесь были построены стеллажи, и благодаря этому храм не был разрушен, а был превращён в библиотеку. Потом уж его отдали типографии, потом уж мы его получили. В будущем году будет десятилетие этого самого события, когда мы получили этот храм. Многие помнят, наверное, когда у нас был маленький-маленький храм наверху. Там по лестнице карабкались по какой-то чудовищной, нелепой, такой смешной библиотечной лестнице карабкались туда наверх. И первое время все умещались даже. Я помню, однажды мне кто-то говорит: «Ну что там у вас - человек 20-25?»

Но время прошло, и Слава Богу, мы сердимся, нервничаем в том смысле, что приходят новые люди. Я вам скажу, что всё-таки по субботам на исповеди приходят новые люди и, действительно, с серьёзными проблемами и серьёзными вопросами. И я очень дорожу этими субботними вечерами, потому что всегда приходят люди, очень много вот именно молодых людей с серьёзными вопросами. Вот эти мальчики и девочки 20, 22, 23 лет, но с очень серьёзными вопросами. И это, я думаю, и есть вот такой, с одной стороны, запас прочности, что приходят всё время юные люди с серьёзными вопросами. А с другой стороны, конечно, запас прочности – это старшее поколение. Вот два поколения – самое младшее и самое старшее – для церкви это очень важно. Но старшее поколение, оно тоже все время пополняется (смех), оно все время пополняется. Мы так в резерве все время. А потом и нас уже после 70-ти лет на действительную службу призывают. Так поколение – сначала резерв, а потом уж действительная служба.