1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Доходить до духовного

(перед Литургией)

 

…политическому деятелю, ему легко простить. Но это не имеет никакого отношения к христианству. Это ложно понятое смирение. Политические деятели, они для того и существуют, чтобы люди против них возмущались, чтобы люди высказывали свою точку зрения, потому что потом наступает День выборов, когда надо высказываться очень остро в ту или в другую сторону. Поэтому прощать политика. Как мне иногда говорят: вот я сержусь на того или иного политического деятеля. Но политические деятели для того и существуют, чтобы на них сердиться, потому что если не будем проявлять социальную активность, то тогда нами будут просто манипулировать, управлять.

Значит, это "не судите да не судимы будете" никоим образом не относится к политическим деятелям. Это относится друг к другу, когда мы друг на друга обижаемся, когда мы друг на друга возводим всякую напраслину, когда мы друг на друга кидаемся или что-то такое имеем друг на друга. Поэтому когда мы на исповеди начинаем говорить: вот я сержусь, там, на кого-то, кого показывают по телевизору, – для того его и показывают, чтобы люди высказали то или иное отношение. А наше дело быть христианами в реальной жизни, не в какой-то виртуальной жизни, как по телевидению или другим средствам массовой информации, а именно в реальной жизни. Вот за эти реальные отношения, которые мы друг другу навязываем, злые, недоброжелательные, именно за эти отношения надо просить прощения.

Нам очень важно понять на самом деле, что христианство, православная вера – это семья, и научиться переживать ощущение семьи, где, действительно, умеют прощать. Потому что за последнее время – я имею в виду, конечно, не последние 10 лет, а последний век, – сложились такие отношения, что очень часто люди не умеют прощать близких. Ведь это же в прежние времена в историю входило, когда один брат не прощал другого брата, или, когда дети обижались на родителей, или, наоборот, родители на детей. Об этом писали целые книги, и это входило в историю, потому что это было редкостью. Теперь, увы, за ХХ век это стало чем-то обычным – такие злокачественные обиды и злокачественное непрощение. Наверное, именно потому людям так трудно жить сегодня.

Господи, Боже мой, весь ХХ век людям было безумно трудно жить, потому что все время был голод, то в одной области, то в другой. Карточки вводились, потом отменялись, для того чтобы их снова ввести. И, в общем, весь ХХ век люди жили в нищете, весь ХХ век сажали, расстреливали, казнили и т. д. Весь ХХ век старые люди получали нищенские пенсии. Неужели  вот эти сегодняшние маленькие пенсии, разумеется, маленькие пенсии, неужели их можно сравнить с пенсиями 1950-х годов, когда люди вообще какие-то копейки получали уже хрущевскими деньгами, послереформенными: 11 рублей, 17 рублей, 16 с полтиной и т. д.? Это вот теми деньгами, которыми мы пользовались вплоть до 1980-х годов. Люди получали какие-то копейки. Конечно, это была несусветная нищета. И сегодня мы жалуемся, что этого нет, того нет. Вспомните, как у всех были какие-то солдатские одеяла, железные кровати и т. д. Ведь ничего вообще не было! Но, тем не менее, в эти тяжелые времена, когда ничего не было, когда был голод, когда варили картофельные очистки, в эти времена, когда сажали и казнили, не было такого тяжелого настроения в целом у людей, какое есть сейчас. И не было по одной простой причине, потому что было много по-настоящему верующих людей. И вот теперь таких людей, которые только и умеют, что есть морковные котлеты постом и по книжке вычитывать правило, – не таких людей было много, а людей по-настоящему верующих, с пламенной, сильной, жертвенной верой, – верой, которой они могли делиться с другими людьми.

Я вот как-то года два назад в Архангельске купил книжку, посвященную памяти одной из правнучек или праправнучек Пушкина, – это совершенно все равно уже, в каком колене она, Ирина Гитшман, родня Пушкину. Но вот она пишет о своей семье, где, как говорит она, особенно в церковь не ходили и особенно правил различных церковных и ритуалов не помнили. Но какая вера царила в этой семье! Каким евангельским чувством люди жили. Христос, действительно, воцарялся в их сердца и не покидал их сердца. И вот такая вера, настоящая, глубокая, подлинная вера, которая может, действительно, горы передвигать, вера, которая преображает человека, была у этих людей.

Сейчас, конечно, нам объяснения всякие даются, самые разные, тому, почему было, что, скажем, там, нравственность была другая, или, там, партия была или еще что-то, или демонстрации, песни предавались типа "Песни о встречном" или "Нас утро встречает прохладой" и т. д. Каждый объясняет по-своему, почему вот при этом, когда, казалось, одежды не было, еды не было, жили мы в подвалах, людей сажали, расстреливали, почему при этом не было такого минора тяжелого. Да простейшее объяснение! Потому что люди верили сердцем в те времена. Многие в церковь не ходили. Не особенно русский человек был приучен ходить в церковь, за исключением деревни. Ходили в церковь на Святой неделе, перед Пасхой, ходили в церковь иногда по праздникам, на дни ангела и т. д. А ведь люди жили Евангелием, люди жили любовью, люди охотно отдавали последнее, понимаете. Вот это было настолько укреплено в человеке, настолько было много потрясающе светлых людей в мире вокруг, что поэтому-то и не было такой тяжелой атмосферы. И вот эти люди, имена-то их многие не помнят, но они и сделали историю на самом деле. Историю не сделали ни одни власти, ни другие власти, ни одни ни другие политики, а вот эти вот люди сделали историю, понимаете! Вот, конечно, надо уступать место пожилым людям в общественном транспорте, это понятно. Но сегодня обычно сталкиваешься с тем, что пожилые люди сами очень активно и агрессивно требуют, чтобы им уступали место в общественном транспорте. Особенно бывшие партийные работники всегда требуют это. Ну вот я не знаю, можно требовать какого-то пайка своего, которого недодали и т. д. А вот в прежние времена, когда я был студентом: входит какая-нибудь старушка в трамвай, в метро или в автобус, ей сами люди уступают место. Никакого призыва с ее стороны нет, наоборот, она говорит: да ну что вы, вы же занимаетесь, посидите, или: милочек, посиди, вон у тебя книга, ты, небось, учиться едешь, или еще что-то такое. Конечно, вскакиваешь сразу, уступаешь место, потому что это совершенно другие были люди. Вот таких, солнечных людей, таких светлых людей осталось очень мало. Из-за этого нам трудно живется теперь, только из-за этого. Мы больше требуем, мы меньше даем. И как-то давайте, братья и сестры, молиться о том, поскольку других людей все равно не будет, чтобы нам с вами Господь давал эту благодать, быть носителями какого-то света, быть носителями какой-то чистоты, какой-то доброты, быть живым Евангелием.

Вот, понимаете, такой человек входит в автобус, в трамвай и сразу все думают – вошло живое Евангелие, человек, у которого все вот эти заповеди, действительно, написаны на плотяных скрижалях сердца, как апостол Павел говорил. Вот что это такое, когда заповеди написаны на плотяных скрижалях сердца.

Я помню, как-то мы с матерью куда-то ехали на троллейбусе, и вошел какой-то человек. Я сразу понял, что вот это вот, действительно, такой человек. Потом оказалось, что это был известный в то время математик Георгий Николаевич Свешников, который еще в дореволюционные времена учился на богословском факультете в Оксфорде. Одновременно с математикой изучал в Оксфорде богословие. У него была дочка Ирина Георгиевна, известная медиевистка, а он сам уже доживал свой век. И вот, действительно, входит человек – это живая свеча вошла. И многих других людей таких можно вспомнить, которые были как живые свечи. И вот всем нам памятен опыт этих людей, мы все их знали на самом деле. Если в памяти порыться, мы все их знали, мы среди них жили. И вот этот опыт, действительно, драгоценен, потому что только этот опыт может сделать жизнь лучше. Совсем могут быть идеальными экологические условия, могут быть идеальными и политические условия, может быть всего в достатке, и все равно будет тягостная атмосфера, если нет таких людей, которые, как свечи, освещают нашу жизнь.

Вот давайте об этом тоже подумаем. Подумаем, как мало мы делаем, чтобы хоть как-то заменить их. Потому что других не найдешь, не вернешь вот так вот в теле, в нашу жизнь, но вернуть их опыт в нашу жизнь – это абсолютно можно. Поэтому давайте хоть как-то жить в близости Божьей. И пост приходящий тоже давайте проведем не как-то формально, а именно внутренне переживая близость Христову.

Сегодняшнее Евангелие, оно уже такое постное по сути – о событиях Страстной недели рассказывает. Поэтому как-то и в проповеди боязно мне будет говорить. Просто я не скажу ее сегодня после Евангелия, потому что стояние у креста, оно всегда значительно больше нам дает, когда оно безмолвно. Вот давайте переживем, как Матерь Божия, которая стояла у креста, прижавшись к кресту и вся в слезах, к кресту, на котором висел Ее Сын. Вот давайте как-то именно переживем сегодняшнее Евангелие, как наше личное стояние у Креста Иисусова. Наверное, возьмемся за такое чтение Евангелия постное, которое, действительно, дает много каждому и каждой, потому что это наш личный ответ Богу, это наше личное участие в проповеди Христовой и в Его Страсти, в Его пути на Голгофу. Это по-настоящему серьезно, это по-настоящему важно. И давайте все-таки помнить, что это та неделя, которая после воскресенья наступит, сырная седмица, она в духовном смысле – это не совсем что-то такое радостное, а это именно начало нашего стояния, начало углубления нашего в чтение Священного Писания, в молитву, в серьезнейшую работу над собой. Не случайно уже в среду и в пятницу уже читается молитва Ефрема Сирина, уже совершается постное богослужение. Вот в следующую пятницу уже не будет Божественной Литургии, а будет постное богослужение. И это надо иметь в виду, так что это уже пост фактически. А то, что в еде позволены какие-то вещи, это как раз показывает, что пост и диета – это совсем разные вещи. И бывают люди с тяжелыми болезнями сердца или желудка, когда, конечно, ни о каком пищевом посте речи быть не может. Но иногда они умеют поститься так, как нам с вами, сидящим на морковных котлетах, и не снилось даже., потому что это, действительно, пост сердца, это, действительно, пост, из глубины нашего "Я" идущий, а не какой-то чисто ритуальный. И вот мне кажется, что надо чаще вспоминать слова о. А. Шмемана, который говорил, что в христианстве, чем оно отличается от всех религий: по Шмеману, именно тем, что в христианстве нет ритуала, что в христианстве есть сама жизнь.

И вот мы будем с вами тоже учиться как бы освобождаться от ритуального для того, чтобы все было антимеханическим, как любит говорить владыка Антоний, чтобы все было наполнено жизнью, наполнено сердцем, наполнено реальными нашими отношениями, а не чем-то вот таким, может быть, прекрасным, красивым, очень благоговейным и благолепным, но все-таки не затрагивающим глубины нашего "Я", затрагивающим, скорее, эмоциональную сферу. А вообще, освещение какое-нибудь такое, прекрасный голос и т. д. – все это затрагивает эмоциональную сферу, а наша с вами задача – все-таки доходить до духовного. Если использовать апостольский язык: не останавливаться на душевном, а доходить до духовного.

Представляете, в какой-нибудь деревне 1920 – 1930-х годов полушепотом служил старый священник. Церковь вся разрушается, там уже никаких ценностей нет, и поют три бабушки фальшиво, а какое равноангельское богослужение! Именно потому, что работает у каждого и каждой сердце, понимаете. И, конечно, наверное, грех так говорить, но все-таки в брежневские годы было что-то особенное в богослужении, потому что человек, который приходил на богослужение, знал, что его за это могут наказать. И поэтому был не случайный человек, не просто забредший. Это был человек, сделавший выбор.

Вот такие тоже были. Часто ведь были священники безголосые и не особенно красноречивые. И старые диаконы были там, со скрипом "Миром Господу помолимся" говорили, а какие бывали удивительные богослужения именно потому, что люди молились не только едиными устами, но и единым сердцем, вот как мы просим об этом в конце анафоры.

Вот что мне хотелось сказать вам, дорогие братья и сестры, перед началом Божественной Литургии.

Господу помолимся, Господи, помилуй! Господи, Боже спасения, рабов Твоих… (разрешительная молитва). 

 

(Чтение Евангелия от Мк 15: 22-25, 33-41)