1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

О чём говорить на исповеди

Приход не может быть больше 90-100 человек, но поскольку у нас много больше, надо исходить из этого, надо как-то приспосабливаться к ситуации. И очень много дел, в частности, у священника, и на эти дела не хватает времени. Не знаю, как вы считаете, но я абсолютно убеждён, что священник, который находится только в храме, который занимается только богослужением, – это то, что уходит из нашей жизни, потому что священник должен быть связан со всей жизнью, со всеми проблемами, с реальностью во всей её полноте. Мне так кажется, более того, я убеждён, я знаю, что наживу немало врагов этим. Священник должен приносить в храм какую-то свою лепту, а не получать зарплату. Это сложилось ещё в средние века, когда священника посадили на то жалованье, которое ему платили прихожане.   

Давайте экономить время тех, кто приходит на исповедь, потому что мне бывает безумно трудно, когда я вижу, что кто-то не успел сказать что-то очень важное, Я тогда чувствую, что надо бросить всё, надо бросить все дела, все мои тюрьмы, детские дома и т.д. – всё то, чем я занимаюсь, бросить писательскую деятельность, бросить радио, библиотеку и любую другую работу и стоять вот здесь, исповедовать, когда я вижу, что кто-то не успел исповедаться. Но, с другой стороны, я понимаю, что, если это делать, то это значит, на самом деле через года четыре оттолкнуть от себя людей, потому что такой священник, который только стоит у аналоя и исповедует, он, в конце концов, начинает придираться к каким-то мелочам и не видит самого главного. И вспоминается отец Александр Шмеман, отец Александр Мейендорф, отец Сергий Булгаков, отец Василий Зенковский, и отец Георгий Флоровский, и отец Александр Мень, и отец Александр Борисов – всё это люди, которые всё-таки, кроме богослужения, заняты очень и очень многими разнообразными трудами. И вот мне кажется, что на этом основывается духовная жизнь, потому что, если сосредотачиваться на богослужении, то, в конце концов, богослужение вытесняет Бога. А ничего более страшного, чем это вытеснение Бога богослужением, ничего более страшного не бывает. И тогда получается, как говорил патриарх Алексий I, обрядоверие..  

И мне очень важно, чтобы все, кто пришёл на исповедь, успели сказать самое главное. Поэтому, дорогие друзья, выяснение каких-то проблем, решение каких-то вопросов… – напишите записку, в конце концов, позвоните мне в библиотеку по телефону. Конечно, нет ни минуты свободной, это ясно. Но всё, любой вопрос всегда можно решить. Но давайте – отца Олега уже нет, он уехал в Цюрих – давайте по пятницам, с утра всё-таки решать на исповеди только духовные вопросы. Понимаете, это очень важно, по-настоящему серьёзно, потому что получается, что есть у нас какое-то общение на исповеди, но нет Божьего прикосновения, нет главного – переживания момента такой близости Божьей, которая в редких случаях жизни возможна. Она возможна на исповеди, возможна, когда совершается это удивительное таинство, которому даже за две тысячи лет богословы не придумали названия. Одни говорят – таинство покаяния; другие говорят – таинство очищения; третьи говорят – таинство присоединения к Церкви; четвёртые говорят – таинство покаяния, исповеди. По-разному можно, на всех языках – десятки разных названий этого таинства. Но это не случайно, это говорит о том, что богатство этого таинства таково, что оно не вмещается в слова. И это богатство утрачивать мы ни в коем случае не должны. Поэтому, помня, что исповедь – это удивительный момент прикосновения к близости Божьей, давайте говорить на исповеди о самом главном, о самом важном. Наверное, не нужно говорить о каких-то нарушениях поста, потому что совершенно естественно, что для людей, у которых какие-то болезни желудка, сердца, костной системы, нервной системы и т. д., как лекарство нужно принимать ту или иную пищу. И этот вопрос не должен обсуждаться никогда, ни с кем и ни при каких обстоятельствах. Не нужно слушать никаких друзей, которые говорят, что всё равно надо поститься, потому что это вопрос духовный. Мы не обсуждаем, из чего делается то или иное лекарство. Какие-то минутные нарушения – достаточно встать на колени вечером, во время вечерней молитвы, попросить изо всех сил у Бога прощения, и Слава Тебе, Господи.

Мне кажется, что на исповеди надо говорить о каких-то неразрешимых проблемах, о каких-то тупиках, в которых мы оказываемся и не можем выйти, о каких-то мучительных вещах, которые нас разрушают, мучают, которые нас в угол загоняют, и т. д. О самом главном, о самом важном, где абсолютно необходимо Божье присутствие во всей его полноте. Вот об этом давайте говорить на исповеди. Но всё-таки – не размениваться на какие-то пустяки, на мелкие конфликты дома и на работе. Я понимаю, что иногда мелкий конфликт вырастает во что-то страшное, разрушающее. Вот тогда об этом надо говорить на исповеди. Но пока это какой-то мелкий конфликт, давайте просто покаемся за всё это, попросим прощения, в конце концов, без слов или почти без слов.

Я убеждён ещё в одном – чем больше слов, тем интенсивности Божьего присутствия становится меньше. Все говорят о том, что такие великие пастыри, как отец Александр Мень, исповедовали людей очень быстро и никогда не давали человеку много на исповеди говорить. И в советские времена, когда индивидуальная исповедь не одобрялась по разным причинам, в эти времена таинство исповеди не было как-то ущерблено или унижено. Я уже рассказывал здесь с амвона про одну рождественскую ночь, когда я вообще ни слова не сказал священнику, к которому пришёл, совершенно незнакомому мне человеку, но я пережил такое потрясающее обновление, такое удивительное Божье прикосновение, что, хотя это было почти 30 лет назад, я помню это, как будто сегодня, как будто вчера вечером. Дорогие друзья, и об этом тоже давайте помнить.

Ну и, кроме того, мне кажется, что всё-таки это таинство, которое, действительно, не обозначено одним словом, оно не ограничивается покаянием греха, потому что, на самом деле, в большинстве своём, мы не так уж много совершаем грехов. Не надо их выдумывать, когда этих грехов у нас нет. А то получается, что, когда надо идти на исповедь, нести нечего, и вот мы начинаем выдумывать какие-то мелочи. Понимаете, исповедь настолько огромна, это такое огромное событие, что нельзя говорить на исповеди о мелочах. О чём-то, действительно, серьёзном только. Вот получается, что, говоря о мелочах, размениваемся и о главном забываем. Но главное связано с тем, что не хватает сил, не хватает мудрости, не хватает мужества. И, прежде всего, в таинстве мы испрашиваем дара, испрашиваем того, чего нам не хватает: просим сил, мудрости, мужества, просим показать нам что-то и открыть и т. д. И поэтому, конечно, на исповеди надо говорить не только о грехах, а испрашивать у Бога сил, мудрости, мужества, когда их почему-то не хватает, и благодарить Бога за эту возможность, которую Он нам даёт. Но говорить о том, что для нас на сегодняшний момент является самым важным, самым серьёзным, сердцевинным. Для того, чтобы в жизни всё-таки отличать сердцевинное от второстепенного, и для того, чтобы сердцевинным был  Бог, потому что этот принцип, который пытались навязать христианам в ХХ веке, когда религия, когда вера в Бога была вытеснена в воскресный день, он, конечно, абсолютно необходим, – наша вера должна заполнять всю нашу жизнь и все наши отношения с людьми на работе, на улице, дома, среди друзей и саму нашу работу, их как-то абсолютно не видно, абсолютно незаметно, но должны полностью пронизывать наша вера и наше исповедание. Очень часто главная проблема, на первый взгляд, не связана с духовной жизнью. Она может быть связана с работой, может быть связана с какими-то напряжёнными размышлениями, на которые, увы, не хватает сил, с какой-то ответственностью, которая с течением времени, чем больше мы живём, тем большей и большей становится. Знаете, когда приходит заведующий отделением из больницы на исповедь, то, конечно, про то, что он нарушил пост, он должен сказать в вечерней молитве. Но человек приходит и говорит о тех проблемах, которые стоят перед его отделением, когда есть прекрасные люди, замечательные врачи, которые могут делать удивительные вещи, а им нечем платить зарплату, поэтому они уходят, а те, кто моложе, уезжают. И Слава Богу, что есть эта возможность – сказать Самому Творцу через Христа на таинстве исповеди об этом, о самом главном, что на сегодняшний день более всего мучает, что на сегодняшний день требует максимального напряжения сил. Вот мне кажется, что это самое важное – не разбивать жизнь на клочки: вот это – отношения с Богом, а это – отношения на работе, а это – отношения с друзьями, а это ещё какие-то отношения. Понимаете, не в этом заключается пронизывание Богом всего, что мы всё время, как это иногда бывает с нашими дорогими братьями-протестантами, всё время говорим о Боге, о Библии и этим пытаемся заставить всех вокруг нас читать Священное Писание, молиться Богу и т. д. Всё-таки не в этом заключается на самом деле христианство в жизни. Оно заключается в нашем личном подходе ко всему тому, что нас окружает, в нашей личной ответственности, в том, что и как мы берём на себя. И вот в этом во всём чтить Бога абсолютно необходимо. И давайте стараться, чтобы исповедь была как можно более открытой, как можно более глубокой и связана исключительно с сердцевинным, исключительно с главным, потому что вытеснить Бога в рекламу, загнать Бога в гетто храма – это ни в коем случае мы не должны допустить и по этому пути мы ни в коем случае не должны идти.

Вот это мне хотелось сказать вам сегодня.

В какой-то мере это и моя собственная исповедь, потому что, всё время занимаясь разными вещами, я об этом думаю. Моя задача постоянно заключается в том, чтобы, не навязывая своей веры людям, с которыми мне приходится работать и встречаться в любой ситуации, в каждое мгновение жизни, оставаться христианином, не только верным своему исповеданию, но проводящим своё исповедание, которое мне Самим Богом дано, в жизни. Вот это, мне кажется, самое главное.

Вот, дорогие друзья, что мне хотелось сказать. Сейчас мы совершаем третий, шестой и девятый часы, затем последование Изобразительных и Вечерня. Сегодня Священной литургии не будет. По-быстрому исповедуемся, потому что осталось не так много времени. Когда Вечерня начнётся, тут уж я не смогу отрываться от алтаря.

Я напоминаю о поклонах при молитве Ефрема Сирина. Всегда можно совершать поклон в глубинах нашего сердца. Гораздо важнее, чтобы сердце склонялось в поклоне перед Богом, чем наши колени. Коленки нам, конечно, помогают молиться. А иногда, наоборот, отвлекают от этого. Как ещё Игнатий Брянчанинов сказал: лучше сидеть и думать о Боге, чем стоять во время молитвы и думать о ногах. Ну, а уж святителя Игнатия заподозрить в том, что он был модернистом или как-то с послаблением относился к себе и к людям вокруг себя, конечно же, абсолютно невозможно. Поэтому давайте помнить это его указание. Оно мне кажется очень важным. Поэтому не обязательно, если не получается делать земной поклон, можно поклониться в глубинах нашего сердца. И мне кажется, что ещё очень важно помнить, что поклон – это не знак какого-то рабского преклонения, как перед царем на Древнем Востоке. Поклон, который совершается в храме, – это знак какого-то нашего слияния с Богом, знак нашего раскрытия перед Богом. В поклоне мы выражаем наш восторг, а не нашу раздавленность и наш страх, хотя и написано много книг о том, что такое поклоны. Но мне кажется, что богословия земного поклона ещё пока не написано. Такой книги, настоящей, хорошей, которая бы ответила на большинство моих вопросов, я ещё пока не читал. Но, дай Бог, чтобы кто-нибудь её написал из замечательных молодых людей, которые сейчас появляются, трудятся в Церкви Христовой; кто-нибудь из тех детей, которые вот здесь по воскресеньям причащаются и создают толчею и шум в храме. Может быть, кто-то из них напишет эту книгу. А может, кто-то из тех, кого ещё только на руках приносят причащаться в храм, или ещё даже не крестили. Посмотрим. Дай Бог, дай Бог!

 Бог да благословит всех вас!