1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

О подготовке к Великому посту

Так уж сложилось на Руси довольно давно, что Вечерню служат утром, а Утреню – вечером. С точки зрения, скажем, православных греков или арабов, это очень смешно. Они не могут понять, почему мы Великим постом Преждеосвященную Литургию совершаем утром. В Афинах или в любом другом городе Греции она всегда служится вечером. Естественно, раз «Свете Тихий» поют, то это происходит вечером, – «Пришедше на запад солнце, видевше свет вечерний», – поэтому во всех странах Преждеосвященная Обедня совершается вечером. А у нас она перенесена на утро. И также они не могут понять, почему Утреня совершается у нас вечером, хотя она по смыслу своему утренняя служба, во время которой люди мало-помалу собираются в храме для совершения Литургии. Согласно Конституции Греции, Утреня совершается в 7:40 утра и Литургия – в 9 часов. И все знают, что во всех храмах Эллады в 7:40 начинается Утреня. Причем, во время Утрени народ постепенно стекается в храм, и храм наполняется к моменту, когда после Великого славословия уже звучит возглас «Благословенно Царство» и начинается Обедня. То есть, таким образом, Утреня как бы предназначена для молитвы особо благочестивых прихожан, для подготовки к Обедне.

Давайте дальше совершать чин Часов, третьего, шестого и девятого, и нашу совместную молитву, которая и без таинства Евхаристии иногда нужна. Потому что очень важно, чтобы мы собирались здесь, в храме, не только для совершения великого таинства, но и для какой-то тихой, углубленной молитвы друг за друга, за своих друзей, для какого-то общего покаяния.

На меня произвели огромное впечатление слова армянского патриарха Гарегина о том, что армянская Церковь не знает индивидуальной исповеди, что в армянской Церкви либо священник, либо диакон, либо кто-то из мирян во время общей исповеди читают по списку грехи и люди говорят: «Мы, Господи, согрешили, прости нас, Господи, прости нас…» В конце священник читает разрешительную молитву для всех, и на этом исповедь завершается. Патриарх Гарегин говорит, что исповедь – это момент личного самораскрытия человека перед Богом, это не сеанс духовной психотерапии, а момент встречи, момент удивительного переживания особой близости Божией, момент прикосновения Его десницы к нашей греховной плоти, того прикосновения, которое сжигает в нас этот грех, как описано в удивительных образах в книге пророка Исайи и в пушкинском стихотворении «Пророк». Вот это надо пережить во время исповеди.

А в нашей практике исповедь каким-то образом совершенно неправильно соединяется с духовной беседой. Наверное, задача наша на будущее – каким-то образом развести в стороны два эти момента. Возможно, в каких-то случаях надо подходить к священнику для духовной беседы, и тогда уже не должно совершаться таинство Покаяния, то есть без чтения разрешительной молитвы, без накрывания главы епитрахилью и т.д. А в других случаях совершается исповедь, когда мы переживаем этот момент самораскрытия. Конечно, разумно исповедь связать с совершением Божественной Литургии, а духовная беседа возможна и в другое время.

Нам с вами нужно строить церковную жизнь, которая как-то слабо развивается, выстраивать наше верное отношение к таинствам, потому что именно из-за неверного отношения к таинствам в Церкви нам бывает очень трудно жить, так как мы не чувствуем силы таинства. И часто человек ждет на исповеди именно не прикосновения десницы Божией, а какого-то совета, какого-то наставления и обижается на священника, если священник не дает ему этого наставления. А ведь ясно все-таки – не в наставлениях и не в священнике дело. Я не знаю, когда мы поймем, что священники – такие же люди, как и все остальные, что священники ничем не отличаются от других, и что священник может быть и глупее мирянина, и невежественнее его. И единственное, что священнику дано – совершение таинства. И больше ничего. И вот, имея в виду эту обязанность совершения таинства для общины, в которую он поставлен, священник служит общине. А вот так требовать от всякого священника наставления какого-то – это, конечно, полная нелепость. И, наверное, не потому вы приходите за советом к отцу Александру, или ко мне, или к кому-то другому, что на нас епитрахиль надета. А просто потому, что вы знаете, что Александр Ильич Борисов или Георгий Петрович Чистяков – это надежные люди, которые не предадут, которые не дадут дурного совета, которые не подведут, с которыми можно быть откровенными и т.д. Вот мне кажется, что все-таки мы ценим священника не за то, что он одет соответствующим образом. И был бы митрополит Антоний Сурожский каким-нибудь старым лондонским хирургом, которого бы звали Андрей Борисович Блум, все равно бы шли к этому Андрею Борисовичу за советом, просили бы молитвенной помощи. И такое же значение он бы имел для людей. Может быть, для несколько меньшего числа людей, чем сейчас.

В конце концов, надо помнить, что, скажем, такой великий богослов ХХ столетия и такой замечательный человек, имевший огромное влияние на людей вокруг себя, как Павел Евдокимов, не был ни священником, ни диаконом. И Оливье Клеман, который почти живой святой православной Франции, – тоже мирянин, и многие другие. А есть священники, о которых никто не знает, и имен их не знают. И на самом деле это тоже совершенно естественно. Понимаете, ведь все разные и должны быть разными. И я надеюсь, что и вы понимаете, что я лучше пойду на исповедь и за советом к Евгению Борисовичу Рашковскому или к Наталье Леонидовне Трауберг, чем к какому-нибудь бате, который мне не даст никакого совета. Но за таинством Покаяния, конечно, я могу подойти к любому священнику, поскольку ему дано совершать Таинство.

Но мне кажется, что все-таки это очень важно: развести в две стороны духовные беседы, духовную жизнь, духовную близость, руководство духовное и совершение таинств в Церкви. Потому что, когда одно смешивается с другим, из этого ничего хорошего не выходит. Из этого только какая-то болезненная увлеченность рождается. И в том числе увлеченность священником, без которого и вне которого уже мы и Церкви не представляем.

Думаю, это очень важно понять для того, чтобы не было каких-то ложных представлений. Ведь, скажем, когда отец Александр Мень был убит, то многие люди просто-напросто ушли из Церкви, потому что они сказали: «А мы не представляем себе другого священника, кроме отца Александра». Может быть, и я бы не стал священником, если бы не смерть отца Александра. Потому что тогда, в течение той первой зимы, ко мне стали прямо с ножом к горлу приступать старые новодеревенские прихожане, говоря, что ты нам нужен в качестве священника.

А я иногда думаю, что вообще, наверное, священник должен быть самым тихим, самым незаметным человеком, каким-то образом даже почти лишенным своих личных черт, потому что он поставлен совершать таинства, он не должен заслонять собою Христа. Вы вспомните, что и святой Франциск тоже не был ни священником, ни диаконом. Но ведь какие-то священники ежедневно совершали Литургию в его общине, а мы даже имен их не знаем. Хотя, конечно же, без них никакой бы литургической жизни у францисканцев не было. Это, мне кажется, тоже очень важно иметь в виду, важно помнить. В этом смысле с женским монашеством немножко проще, потому что женщины не служат Литургию. И поэтому духовное руководство там осуществляет игуменья, а священник приходит и совершает таинства. В этих таинствах действует Бог, и как-то это гораздо заметнее, чем в тех случаях, когда таинства совершаются руками такого замечательного человека, как митрополит Антоний, или отец Александр Мень, или отец Александр Шмеман, и т.д. И вот здесь тоже есть о чем подумать.