1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Царство Божие – «не ястие и питие»

Дорогие мои!

Наверное, в дни поста надо более всего вспоминать древнее изречение: «Мы едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть». Конечно, надо именно в это время думать о том, что еда предназначена только для нормальной жизнедеятельности организма, но не для того, чтобы услаждать наш вкус, не для того, чтобы вызывать у нас какую-то эмоциональную реакцию. Ясно совершенно, что в сегодняшних условиях авитаминоза людям необходимы какие-то витамины, микроэлементы, жиры и т.д. В последнее время разные журналы, конечно, никакого отношения к духовной жизни не имеющие, как, например, «Работница», «Сельская молодежь» всячески рекламируют постную пищу. И сейчас многие говорят: «Будем поститься». Я спрашиваю: «Ходить в церковь, причащаться?» – «Нет, – говорят, – мы будем поститься, не будем есть ни мяса, ни молочного».

На самом деле, ни мясо, ни молочное не имеют никакого отношения к жизни в Духе, так же, как Царство Божие – «не ястие и питие» – говорит апостол Павел. И вот это мы очень хорошо должны понять и почувствовать. Потому что проще всего не есть мясного и молочного, но при этом готовить какие-то пирожки с начинкой, которая состоит из трех элементов: соли, гречневой крупы, грибов, и получается полная имитация мясных пирожков. Если пойти в Троице-Сергиевой лавре в столовую для преосвященных, там всё это подается во время Великого поста. Но я не знаю, честно говоря, нужно ли это. Ведь если поститься по уставу, то надо есть вареную картошку с репчатым луком или гречневую кашу. А если помнить о том, что все, практически без исключения, люди сегодня страдают теми или иными заболеваниями, то, конечно, надо чрезвычайно внимательно отнестись к тому, как собираются поститься наши друзья.

Понятно, что с амвона очень трудно говорить об этом, потому что сейчас такое всеобщее помешательство на «уставном» посте, который, на самом деле, не имеет никакого отношения к уставу. Потому что, скажем, в Греции все едят продукты моря: разных устриц или раков, омаров – кто там живет в Средиземном море – разных гадов, которые содержат в себе массу питательных веществ. И афонские монахи в течение всего поста поедают этих гадов. А кроме того, помните, что там совсем другое солнце, совсем другие фрукты, полно сушеных абрикосов и т.д., и стόит это там очень дешево. И, конечно, меня всегда очень расстраивает, когда люди начинают рассказывать о том, как нужно готовить постную пищу, как надо что-то выдумывать, как надо всё время изыскивать какие-то питательные вещества среди растительной пищи и всё прочее.

На самом деле, эти гастрономические изыскания отвлекают нас от главного. Ведь пост – это время духовного роста, время преодоления наших слабостей, наших обид, нашей капризности, уныния нашего, наших страхов перед будущим, перед безденежьем, перед болезнями, страхов перед тем, что что-то не получится в нашей жизни. Кроме того, пост – это время выполнения тех обетов, которые мы должны давать для того, чтобы расти, это время напряженной работы. И принято постом давать себе задания сделать что-то. Один дает себе задание – сделать ремонт дома, другой – закончить какую-то работу в интеллектуальном плане, третий – сделать что-то для друзей, для близких, что-то построить, что-то устроить и т.д. Вот этот аспект поста тоже очень важен. Ну, а для того, чтобы хватало сил, надо всё-таки что-то есть.

Я вспомнил, как подходит ко мне однажды девушка и испрашивает благословения на то, чтобы ее отцу варить постом скоромную пищу. Я начинаю спрашивать, в чем дело. И оказывается, что этот человек работает на заводе, чуть ли не в горячем цеху. У него тяжелейшая физическая работа, а они его посадили на кислую капусту с картошкой или гречневой кашей. Конечно же, он не выдержал. Понимаете, всё это надо иметь в виду. Надо иметь в виду, что постом мы должны работать в школе не хуже, чем обычно, а лучше, чем обычно, и врачами – не хуже, чем обычно, а лучше, а поэтому надо что-то есть, и надо как-то проще относиться к гастрономической стороне поста.

Я помню, как патриарх Пимен, которого, всё-таки, недооценивают сегодня, пробурчал – у него была такая особенность, что когда он говорил о чем-то важном, то бурчал, – что он студентов Московского университета благословил постом есть сосиски, потому что – сказал он – во-первых, как я слышал, в университетских буфетах ничего, кроме сосисок, нет, а во-вторых, всем известно, что мяса в этих сосисках тоже нет.

Вот это замечание патриарха Пимена, с одной стороны, было очень остроумным, а с другой стороны, повторяю, – очень мудрым. Человек он был, конечно, очень высокой духовности, хотя и сложного пути, но, конечно, нам трудно представить себе, каково ему было. Я сказал сейчас об этом замечании патриарха, чтобы напомнить – пост должен быть, прежде всего, временем возрастания, временем преодоления того дурного, что есть в нас.

Кроме того, мне кажется, не надо увлекаться восстановительной стороной поста еще по одной, пожалуй, очень веской причине. Потому что, когда люди постятся вот так подчеркнуто эти семь недель, после этого происходит, на мой взгляд, страшнейшее кощунство, когда на Пасху, после Обедни, люди нажираются. Это страшно – православный храм вечером Святой Пасхи, когда все какие-то осоловевшие от еды, когда священники с трудом передвигаются и мутным взором смотрят на людей, это страшно, на самом деле, когда на второй день Пасхи, в понедельник, вторая Литургия после пасхальной, тоже – пасхальная: народу пять человек, потому что все, объевшиеся, опившиеся, отсыпаются. Мне кажется это чудовищным. А это, конечно, результат того, что люди терпят, терпят, терпят, не едят и, наконец, набрасываются на эту еду.

Я помню, как меня как-то резануло глубоко в сердце, когда я однажды прислуживал в храме Антиохийского подворья в Пасхальную ночь. Прихожу я с записочками от свечного ящика к алтарю, стоят двое таких почтенных мужчин. Мне они как-то очень понравились, потому что тогда это была редкость, чтобы люди мужеского пола, лет пятидесяти-шестидесяти, пришли в церковь, всю службу простояли, молясь, и, естественно, что я к ним испытывал в течение всей службы очень большую симпатию. Когда выходишь со свечой, или с записочками, или еще за чем-нибудь, чувствуешь, что вот они стоят, молятся, еще не всё потеряно, если мужчины взрослые в церковь ходят, а не только бабушки и студенты полусумасшедшие, вроде нас всех.

И вдруг слышу, они говорят друг с другом, уже после «Отче наш», и так мечтательно один другому говорит: «Сейчас послушаем концерт, потом пойдем домой, разговеемся водочкой. Ветчинка, котлеты поджарим…»

И вот у них все пасхальные радости были сведены к этой водочке и ветчинке, которая ждала дома. Вы знаете, человеку, которому, там, лет 18–19, который весь сияет оттого, что Бог ему открылся, это слышать было очень трудно. Но на самом деле и сейчас всё равно мне как-то грустно, что в день Святой Пасхи, по сути, множество граждан забывает о том, до какой степени это удивительные дни – вся Пасхальная седмица. И я напоминаю вам о том, что в древности же был Пасхальный пост, в древности как-то особенно поститься начинали на Пасху, потому что это неедение соединялось с духовной радостью, каким-то совершенно особым настроением, связанным с тем, что среди нас Воскресший. А раз среди нас Воскресший, значит, нам уже не нужно этих земных радостей в виде пирожных, в виде колбасы, ветчины, заливной рыбы и т.д. И мне кажется, что это очень важно, и что надо идти по пути осознания того, что еда для нас – не больше, чем бензин для автомобиля. А для автомобиля выбирают всё-таки не какой-нибудь вкусный бензин, и не коньяк «Наполеон» заливают в бак, а то, что рекомендовано конструкторами сообразно тому, каков двигатель.

Вот об этом мне хотелось вам сказать сегодня в начале службы. А сейчас мы будем продолжать совершать Часы – третий, шестой, девятый, с тропарями, которые поются Великим постом всегда с поклонами. А затем, после Часов – Вечерня. И на этом служба заканчивается. Так уж сложилось на Руси довольно давно, что Вечерню служат утром, а Утреню – вечером. С точки зрения, скажем, православных греков или арабов, это очень смешно. Они не могут понять, почему мы Великим постом Преждеосвященную Литургию совершаем утром. В Афинах или в любом другом городе Греции она всегда служится вечером. Естественно, раз «Свете Тихий» поют, то это происходит вечером, – «Пришедше на запад солнце, видевше свет вечерний», – поэтому во всех странах Преждеосвященная Обедня совершается вечером. А у нас она перенесена на утро. И также они не могут понять, почему Утреня совершается у нас вечером, хотя она по смыслу своему – утренняя служба, во время которой люди мало-помалу собираются в храме для совершения Литургии. Согласно Конституции Греции, Утреня совершается в 7.40 утра и Литургия – в 9 часов. И все знают, что во всех храмах Эллады в 7.40 начинается Утреня. Причем, во время Утрени народ постепенно стекается в храм, и храм наполняется к моменту, когда после Великого славословия уже звучит возглас «Благословенно Царство» и начинается Обедня. То есть, таким образом, Утреня как бы предназначена для молитвы особо благочестивых прихожан, для подготовки к Обедне.

Ну, давайте дальше совершать чин Часов, третьего, шестого и девятого, и нашу совместную молитву, которая и без таинства Евхаристии иногда нужна. Потому что очень важно, чтобы мы собирались здесь, в храме, не только для совершения великого таинства, но и для тихой, углубленной молитвы друг за друга, за своих друзей, для общего покаяния.

На меня произвели огромное впечатление слова армянского патриарха Гарегина о том, что армянская церковь не знает индивидуальной исповеди, что в армянской церкви либо священник, либо диакон, либо кто-то из мирян во время общей исповеди читают по списку грехи и люди говорят: «Мы, Господи, согрешили, прости нас, Господи, прости нас…» В конце священник читает разрешительную молитву для всех, и на этом исповедь завершается. Патриарх Гарегин говорит, что исповедь – это момент личного самораскрытия человека перед Богом, это не сеанс духовной психотерапии, а момент встречи, момент удивительного переживания особой близости Божией, момент прикосновения Его десницы к нашей греховной плоти, того прикосновения, которое сжигает в нас этот грех, как описано в удивительных образах в книге пророка Исайи и в пушкинском стихотворении «Пророк». Вот это надо пережить во время исповеди.

А в нашей практике исповедь совершенно неправильно соединяется с духовной беседой. Наверное, задача наша на будущее – развести в стороны два эти момента. Возможно, в каких-то случаях надо подходить к священнику для духовной беседы, и тогда уже не должно совершаться таинство Покаяния, то есть без чтения разрешительной молитвы, без накрывания главы епитрахилью и т.д. А в других случаях совершается исповедь, когда мы переживаем этот момент самораскрытия. Конечно, разумно исповедь связать с совершением Божественной литургии, а духовная беседа возможна и в другое время.

Нам с вами нужно строить церковную жизнь, которая как-то слабо развивается, выстраивать наше верное отношение к таинствам, потому что именно из-за неверного отношения к таинствам в церкви нам бывает очень трудно жить, так как мы не чувствуем силы таинства. И часто человек ждет на исповеди именно не прикосновения десницы Божией, а какого-то совета, наставления и обижается на священника, если священник не дает ему этого наставления. А ведь ясно всё-таки – не в наставлениях и не в священнике дело. Я не знаю, когда мы поймем, что священники – такие же люди, как и все остальные, что священники ничем не отличаются от других, и что священник может быть и глупее мирянина, и невежественнее его. И единственное, что священнику дано – совершение таинства. И больше ничего.

И вот, имея в виду эту обязанность совершения таинства для общины, в которую он поставлен, священник служит общине. А вот так требовать от всякого священника наставления – это, конечно, полная нелепость. И, наверное, не потому вы приходите за советом к отцу Александру, или ко мне, или к кому-то другому, что на нас епитрахиль надета. А просто потому, что вы знаете, что Александр Ильич Борисов или Георгий Петрович Чистяков – это надежные люди, которые не предадут, которые не дадут дурного совета, которые не подведут, с которыми можно быть откровенными и т.д. Вот мне кажется, что всё-таки мы ценим священника не за то, что он одет соответствующим образом. И был бы митрополит Антоний Сурожский каким-нибудь старым лондонским хирургом, которого бы звали Андрей Борисович Блум, всё равно бы шли к этому Андрею Борисовичу за советом, просили бы молитвенной помощи. И такое же значение он бы имел для людей. Может быть, для несколько меньшего числа людей, чем сейчас.

В конце концов, надо помнить, что, скажем, такой великий богослов ХХ столетия и такой замечательный человек, имевший огромное влияние на людей вокруг себя, как Павел Евдокимов, не был ни священником, ни диаконом. И Оливье Клеман, который почти живой святой православной Франции, – тоже мирянин, и многие другие. А есть священники, о которых никто не знает, и имен их не знают. И на самом деле это тоже совершенно естественно. Понимаете, ведь все разные и должны быть разными. И я надеюсь, что и вы понимаете, что я лучше пойду на исповедь и за советом к Евгению Борисовичу Рашковскому или к Наталье Леонидовне Трауберг, чем к какому-нибудь «бате», который мне не даст никакого совета. Но за таинством Покаяния, конечно, я могу подойти к любому священнику, поскольку ему дано совершать Таинство.

Но мне кажется, что всё-таки это очень важно: развести в две стороны духовные беседы, духовную жизнь, духовную близость, руководство духовное и совершение таинств в церкви. Потому что, когда одно смешивается с другим, из этого ничего хорошего не выходит. Из этого только какая-то болезненная увлеченность рождается. И в том числе – увлеченность священником, без которого и вне которого уже мы и церкви не представляем.

Думаю, это очень важно понять для того, чтобы не было каких-то ложных представлений. Ведь, скажем, когда отец Александр Мень был убит, то многие люди просто-напросто ушли из церкви, потому что они сказали: «А мы не представляем себе другого священника, кроме отца Александра». Может быть, и я бы не стал священником, если бы не смерть отца Александра. Потому что тогда, в течение той первой зимы, ко мне стали прямо с ножом к горлу приступать старые новодеревенские прихожане, говоря: ты нам нужен в качестве священника.

А я иногда думаю, что вообще, наверное, священник должен быть самым тихим, самым незаметным человеком, даже почти лишенным своих личных черт, потому что он поставлен совершать таинства, он не должен заслонять собою Христа. Вы вспомните, что и святой Франциск тоже не был ни священником, ни диаконом. Но ведь какие-то священники ежедневно совершали Литургию в его общине, а мы даже имен их не знаем. Хотя, конечно же, без них никакой литургической жизни у францисканцев не было бы. Это, мне кажется, тоже очень важно иметь в виду, важно помнить. В этом смысле с женским монашеством немножко проще, потому что женщины не служат Литургию. И поэтому духовное руководство там осуществляет игуменья, а священник приходит и совершает таинства. В этих таинствах действует Бог, и как-то это гораздо заметнее, чем в тех случаях, когда таинства совершаются руками такого замечательного человека, как митрополит Антоний, или отец Александр Мень, или отец Александр Шмеман. И вот здесь тоже есть о чем подумать.

Ну, а возвращаясь к началу, очень прошу вас как-то советовать друзьям и близким всё-таки умеренно поститься, чтобы не разрушать во время поста свое здоровье, чтобы не было того, что постоянно бывает, когда идет первая, вторая, третья седмица после Пасхи, и люди говорят: «У меня какая-то депрессия, я совершенно разрушен, у меня нет сил, я не могу оправиться после поста». И только к Троице человек себя чуть-чуть собирает. Самое лучшее, удивительное время церковного года – Святая Пасха, она оказывается сожженной вот этими болезнями, которые закономерно наступают после неправильно проведенного поста.

Вы простите меня за это долгое слово. Но я пользуюсь тем, что нас мало, и что мы можем поговорить, поразмышлять.

Мне вспомнилось сейчас, как рассказывала моя мама, Ольга Николаевна, что патриарх Сергий, еще когда он был митрополитом, в начале войны, прямо с амвона сказал в соборе прихожанам: «Я прошу вас не поститься, и сам не пощусь».

Вот я сейчас подумал, смотрите: монах, в течение многих лет, человек, принадлежавший той традиции абсолютно безупречного старого монашества, – для него, конечно, пост был настолько органичен, настолько входил в его жизнь, что не поститься для него было чрезвычайно трудно. Это всё равно, что его заставили бы, там, есть лягушек или, не знаю, ужей каких-то или еще что-нибудь такое. Тем более что, конечно, одному митрополиту могли найти постную пищу, которую бы он преспокойно в течение всего поста вкушал и как-нибудь прожил бы до Пасхи вполне безбедно. Но вот он пошел на этот шаг именно для того, чтобы и здесь быть со всем народом Божиим, и здесь разделить трудную участь людей. И вот, наверное, один из самых великих подвигов поста заключается в том, чтобы разделить то, что переживают другие, чтобы быть вместе с другими, вместе с теми людьми, с которыми живешь рядом, в их трудностях, в их бедах, в их проблемах. Вот это, наверное, главное в подвиге поста: слиться с людьми в их беде, с теми, среди кого живешь. И, конечно же, послужить людям, насколько можешь.

Мы вспомнили сейчас во время молитвы и во время наших разговоров у аналоя о нашей больнице, о наших бездомных, бедных и всех других людях, которым мы пытаемся помогать. Надо сказать, что, конечно, в этом смысле делается невероятно много. Кто-то приносит десять рублей, кто-то двадцать долларов, кто-то тридцать, кто-то сто, кто-то больше, кто-то меньше, но из этих денег собираются большие суммы, которые вкладываются в конкретные дела, из которых тут же что-то вырастает. И это очень важное, очень большое дело. Конечно же, на всё это уходит много времени.

Я вам могу сказать, что приходится заниматься и разными тюремными проектами, и молодыми людьми, которые употребляли и употребляют наркотики, и больными детьми, и инвалидами, и пожилыми людьми, брошенными людьми, бомжами. Приходится вникать в то, чтó делают разные организации, которым помогают либо «большие» люди в России, либо какие-то группы людей, – как мы, как наш приход. Мы все не особенно богатые, а многие просто бедные, но, когда мы собираемся вместе, мы, оказывается, очень много можем. Кому-то помогают иностранные организации или отдельные люди из-за границы. Но, конечно, во всё это приходится вникать. Даже если не делаешь сам, но, поскольку просят тебя участвовать в этом, как бы под твое имя дают какие-то деньги, под твое ручательство в том, что они будут верно потрачены, даются огромные суммы, поэтому, конечно, приходится во всё вникать, иногда сидеть до двух-трех часов ночи. Но, на самом деле, я вам честно скажу: я только счастливым чувствую себя от этого.

А иногда, – когда приезжаешь в какой-нибудь детский дом, или в тюрьму, или в дом престарелых, в Калуге, например, – думаешь, вот бы остаться здесь навсегда. Служить в церкви, принимать людей, раствориться в каком-нибудь маленьком месте, где действительно можно сделать много конкретного, настоящего, доброго, нужного. Но, увы, это не получается. Приходится ехать и идти всё в новые места, браться за новые дела, потому что слишком много всего вокруг…

Поэтому прошу вас молиться за всех нас и в наступающем Великом посту, и всегда, для того чтобы у нас оставались силы на созидание, для того чтобы хватало нам мудрости строить, не сдаваться и не слишком уставать. Потому что, конечно, силы, увы, не резиновые, их всем не хватает.

Спасибо вам за участие в сегодняшней молитве.

Да хранит, да благословит, да укрепит вас Бог!

 

Проповедь в храме Космы и Дамиана в Шубине, 10 марта 2000 года, пятница Сырной седмицы.