1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Очень важное умение – молиться

Литургия (Лк 16: 15-18, 17: 1–4)

 

С праздничным днём поздравляю вас, дорогие братья и  сёстры. Да хранит, да укрепит, да благословит вас Господь!

В сегодняшнем Евангелии были слова о том, что Бог видит человеческое сердце, Бог видит то, что составляет глубины нашего существа. Когда мы молимся и впускаем Бога в эти глубины, Он входит в нас и переделывает нас к лучшему. И наверное, в этом и заключается сила молитвы. Не в том, что мы чего-то просим. Часто люди думают по какой-то духовной неподготовленности, что в молитве мы просим о том или другом. Нет конечно же, в молитве мы прежде всего раскрываемся перед Богом и впускаем Бога в глубины нашего «Я». И входит в нас Господь, и переделывает нас, и мы вырастаем из наших слабостей, вырастаем из наших грехов. И действительно, благодаря этому живому Богообщению молитвы становимся совершенно другими. И вот я иногда думаю о том, почему у нас так много людей приходят на исповедь. Потому что, вот скажем, был я в Кракове. Поляки всё-таки очень верующие и очень благочестивые люди. Полные храмы в воскресный день, все молятся. Причём многие приходят задолго до литургии и на коленях молятся перед Святыми Тайнам перед Святыми Тайнами во время адорации, пребывая в глубочайшей, действительно, молитве. Все участвуют в литургии, все причащаются. Может быть, один или два человека из них подойдут к исповеди. Я обратил внимание, что священник вышел на исповедь, буквально на 5–7 минут. И всё, и я задумался, а почему так?

Вероятно, всё-таки это объясняется тем, что они умеют молиться и что они умеют Богу в молитве сказать то, что мы считаем нужным сказать священнику во время исповеди. Наверное, это очень важное умение – молиться, действительно, чтобы всё уметь сказать в молитве, чтобы всё уметь сказать Богу, потому что далеко не всегда можно найти священника, которому всё скажешь. И что же тогда? Так и будешь жить, разрываемый от своих внутренних проблем? Да, конечно же, нет! Надо уметь обратиться к Богу без какого бы то ни было внутреннего посредника.

Я помню, как однажды в юности я так с гордостью сказал о том, что, будучи в Питере, в Александро-Невской лавре, я незнакомому священнику исповедался обо всём, что я считал нужным сказать про свои грехи. Ну а грехи были, в основном, такого политического характера, как я ненавижу советскую власть, как я ненавижу коммунистическую партию Советского Союза, каким мерзавцем считаю Брежнева, потому что это было вскоре после вторжения советских войск в Чехословакию и, естественно, мы тогда любили Дубчека безумно, Смирковского, других лидеров Пражской весны. И Брежнев нам казался чудовищем, отвратительным типом и т. д. И вот это всё я вылил на священника! Я помню, как о. Александр Мень и о. Сергий Хохлов с о. Николаем Шлеминым, вот втроём устроили мне буквально суд Линча после этого. Они сказали: ты, во-первых, дурак; во-вторых, и того священника мог подставить, потому что он, с одной стороны, не понимал, кто это – провокатор или просто дурак?! Но ни в коем случае, никогда незнакомому человеку нельзя говорить вот такие вещи, всё, что думаешь, что переживаешь и т. д. А мы постоянно это делаем и очень часто на исповеди подводим других людей, потому что говорим не о своих грехах, а о каких-то проблемах других людей и т. д. Или о проблемах других священников. Например, мне кажется ужасным, когда человек приходит на исповедь и говорит, а вот о. Георгий или о. Александр мне что-то сказал или сказали. И священник в лучшем случае удивляется, что он, этот батюшка, такое сказал, а в худшем случае может и донос написать и т. д.

Так вот, понимаете, мне кажется, что это очень не мудро, когда мы всё время стремимся исповедаться. Надо уметь исповедоваться Богу, надо уметь исповедоваться друг другу, надёжным людям, надёжным друзьям, понимаете, и т. д., уметь сказать всё, потому что далеко не всегда можно сказать священнику по самым разным причинам: во-первых, просто во время литургии может не быть времени, когда собирается на службу 100 – 200, хорошо, если 30 человек, а если 300, то не может же выслушать священник! Каждое воскресенье это ужасная проблема, что уже кончается литургия, уже надо брать чашу в руки и причащать народ Божий, а в это время ещё человек 40 не успели исповедаться и смотрят на тебя жадными страдальческими глазами. Как будто от того, что вы не скажете что-то мне, всего лишь человеку такому же, как мы все, от этого что-то изменится. Ну чем священник отличается от мирянина?! Только тем, что священнику поручено совершать Святые Тайны для общины, в которую он поставлен. Вот только этим! Но священник же ничуть не умнее, ничуть не духовнее, ничуть не просветлённее, чем все остальные люди. Наоборот, можно среди прихожан найти и более духовных, и более умных, и более образованных, и более просветлённых, как-то в Духе Святом живущих людей. Поэтому надо помнить, что всё-таки священник – это не какой-то полубог, пришедший с небес для того, чтобы решать наши проблемы. Священник такой же, как мы все, человек, и из этого надо исходить, понимаете? А у нас всё-таки какая-то совершенно ложная установка, которая, на самом деле, мешает взаимоотношениям между нами и Богом. Мы между собою и Богом ставим священника. Священник очень часто оказывается препятствием каким-то на дороге человека к Богу. Вот, например, бывают батюшки, которые любят отстранять от причастия, запрещать причащаться и с гордостью ещё потом говорят: а вот я не допустил! Или наоборот говорят: а вот есть такие священники, которые всех допускают до причастия, мол, такие мерзавцы! Но, дрогие мои, как можно не допустить до Святых Тайн человека?! Большего греха же нет, чтобы не причастить человека! А вдруг что-то случится с ним? Он выйдет из церкви – его машина собьёт, так потом ни жить, ни спать, ничего делать не сможешь до самой смерти: если не причастишь человека, а он погибнет после этого. Или, может, не причастишь человека, а он обидится на Бога и уйдёт из церкви – и такое бывает. И вот, знаете, как я безумно переживал? Тут незадолго до моей болезни была исповедь и какая-то девушка, видно, пришла в церковь первый раз. Потому что я служил, исповедовал вот так сбоку от алтаря. Начал её слушать, и в это время мне надо было говорить возглас, и я ушёл в алтарь. А она подумала, по абсолютной неподготовленности церковной, что я её позвал за собой, и пошла за мной в боковые врата в алтарь. Ну, естественно, наш диакон на неё чуть не с площадной бранью, знаете, он пришёл в такую ярость, увидев, что девушка пытается в алтарь войти. Он ведь добрый, вроде, человек, но он в такую ярость пришёл, что просто рассказать невозможно. Естественно, она испугалась и дала дёру, убежала. И всё, я боюсь, что она больше никогда не придёт в церковь, что это была последняя её вылазка в церковь Божью. И вот я всё время думаю об этом и думаю и всё время чувствую, какой грех. А конечно, это от того, что вот так вот и служишь, и исповедуешь в одно и то же время. Поэтому надо всё-таки как-то упорядочить нашу исповедь, чтобы мы исповедовались тогда, когда это, действительно, необходимо, и когда священник служит, то только в самом крайнем случае, чтобы вот не было таких историй, как с этой бедной девочкой. Потому что ну что он её так послал куда-то очень далеко, что она, конечно же, сразу ушла, боюсь, что навсегда. Хотя, знаете, ну уж честно говоря, может, я совсем ничего не понимаю, но в том, что девочка зашла в алтарь, мне кажется, никакого греха нет. Когда-то у митрополита Антония спросил кто-то из журналистов, такой провокационный вопрос ему задал по поводу женского священства: а достойны ли женщины быть священниками? И он ответил вопросом на вопрос: а мужчины достойны? Так вот, если подумать о том, сколько на нас грехов, то считать грехи других людей – это, по меньшей мере, конечно, не христианское дело.

Я помню, умер однажды один университетский профессор. Его пришли отпевать много священников. И вот в конце уже отпевания вдруг как-то все взяли – батюшки, которые его отпевали, – гроб на плечи и вынесли из церкви на руках. И мне один батюшка, прямо несёт вместе со мной гроб этого старца и говорит: почёт-то какой. А я ему на это потом отвечаю: почёт был, если бы мы с тобой стояли вот в толпе и видим, как батюшки понесли, и мы бы сказали: почёт-то какой! А поскольку мы с тобой понесли, то никакого почёта нет, потому что мы-то с тобой знаем про себя всё. И друг про друга.

Так вот, понимаете, есть такая черта у нашего духовенства: полгода как стал священником, а уже считает себя, я не знаю, чуть ли не преподобным Сергием. Конечно, такое младостарчество – это очень опасная вещь. И есть такие священники, которые так и говорят, например, что у священника работа такая тяжёлая, что священника не должны кормить, как какого-нибудь водителя. Это уже абсурд какой-то! Потому что, действительно, водитель, который за баранкой сутки проводит, – это тяжёлая работа. А служить литургию – это радость! Это только встреча с Богом, тут и работы-то никакой нет, понимаете? Стыдно говорить о том, что тяжёлая работа, когда человек обедню послужил. Вы-то не говорите по поводу того, что обедню служили, что это тяжёлая работа. Вы-то не говорите, что мы работали, молились за обедней. Наоборот, все прихожане говорят: какая радость сегодня – удалось придти в церковь, помолиться, причаститься! А вот находятся такие батюшки, с позволения сказать, которые говорят: тяжёлая работа, у меня сегодня был тяжёлый рабочий день. Я понимаю, всегда говорю в библиотеке: у меня был тяжёлый рабочий день в библиотеке. Ну, а в церкви о каком рабочем дне может быть речь? Конечно, понятно, когда там 100 человек на исповеди, устаёшь. Конечно, понятно, когда литургия, потом крестины, ещё венчание, ещё что-то, – в общем, конечно, устаёшь. Но всё равно это совсем другая усталость, понимаете?

И вот я вспоминаю, что когда ещё только начинал о. Георгий Кочетков, вот вместе с ним служил о. Павел Вишневский, который теперь на Миусском кладбище. И вот он всегда опаздывал на обед, потому что там одно дело, другое, с кем-то надо поговорить, кого-то надо причастить. И вот он приходит, уже почти ничего нет, ему со дна там из кастрюльки наливают самое последнее. И он спокойно это со дна налитое ел и шёл дальше, потому что это, действительно, Божий человек, вот такой очень светлый, очень отдающий себя своему служению и понимающий, что, действительно, это большая радость – иметь возможность служить Богу и людям, человеку. И вот хотелось бы, конечно, чтобы таких, как о. Павел Вишневский, было бы побольше священников, потому что сегодня уж очень много таких требоисправителей, которые думают только о том, как они перетрудились, и т. д. но мы тоже не должны давать повод неопытному духовенству так гордиться собой. И, действительно, за духовным советом, ну я понимаю, было пойти к митрополиту Антонию. Я понимаю, ещё к какому-то человеку, может быть даже неопытному духовно, но с которым связывают какие-то большие личные отношения, которому как-то в личном плане доверяешь. Но вот к первому попавшемуся священнику идти с какой-то серьёзной исповедью, как я тогда сделал в юности, конечно, это можно только по страшному недомыслию совершенно. Мне кажется, что в этом случае с исповедью – надо либо уж что-то страшное сделать, там пять человек убить, что называется, либо идти к человеку, с которым тебя, действительно, что-то связывает. Ну и тогда, действительно, можно найти минутку для такого очень доверительного разговора. Ну а исповедь как формальность, как там некоторые говорят, что это как фильтр перед причастием, ну, Боже мой, какие могут быть фильтры перед причащением?! Ну как так? Христос говорит: Пийте от Меня все, это Кровь Моя Нового Завета. Всех зовёт к себе! И, конечно, понятно, когда священник видит, что человек первый раз пришёл в церковь, причастился Святых Тайн, может потом, давая крест, такого человека остановить и сказать, что ты знаешь, какое большое событие в твоей жизни сегодня произошло – ты причащался Святых Христовых Тайн! Вот, наверное, об этом очень важно сказать. Ну и люди, которые видят, что новый человек, могут как-то осторожно взять под руку и сказать: а вы сегодня первый раз причащались? Или: вы из другой церкви просто? У нас в гостях в Москве? То есть всегда можно спросить, понимаете? Когда новый человек, всегда, наверное, с ним нужно познакомиться, потому что мы всё-таки евхаристическая семья. Мы же не просто люди, а семья Христова, раз мы вместе причащаемся. И, конечно, мы должны друг к  другу относиться с максимальной заботой, друг к другу относиться с максимальной нежностью и с ответственностью. Но очень часто мы это можем делать сами как прихожане, а не просто как священники, которые случайно оказались вот в этом храме. И надо сказать, дорогие братья и сёстры, что, конечно, для меня очень значимо, очень важно, что я не просто священник, я, прежде всего, прихожанин этого храма, что я никогда бы не пошёл служить куда-то в незнакомый храм, вот как просто берут священника и направляют. Вообще, мне кажется, это совершенно ошибочный метод – просто направлять священника куда-то в незнакомый храм. Вот как владыка Антоний делает всегда, вернее, делал? Он выбирал из прихожан кого-то, может быть, даже без всякого богословского образования, но человека верующего, человека благочестивого, и говорил: вот ты знаешь, а не хочешь ли ты быть в своём приходе священником? Потому что вам нужен второй священник, а ты человек благочестивый и т. д. и его начинали готовить к священству – из числа прихожан, которого все знают, у которого со всеми доверительные отношения, поэтому к нему на исповедь можно пойти и о встрече договориться, и поделиться какими-то проблемами, и письмо написать. Теперь знаете, как у владыки Василия: у него каждый день в компьютере по 10, по 15 писем от прихожан, которые с ним советуются, ему что-то рассказывают и т. д. у меня у самого очень много писем в компьютере. И вот за последнее время, пока болел, далеко не всем успел ответить. Вот, Аня, в частности, тебе ещё не ответил, хотя письмо получил, прочитал и как-то думал над твоим письмом. Ну, постараюсь, буду выплачивать долги, буду возвращать долги, отвечая на письма тем, кому ответить не успел. Поэтому, мне кажется, как раз значительно важнее, чтобы люди в приходе, мы все были ближе друг к другу. Я помню, была у нас одна прихожанка, она и есть, которая как-то на одной молитвенной встрече сказала: а вот мне неинтересны встречи молитвенные, вот эти разговоры друг с другом,  я хочу наедине священнику всё говорить. С тех пор лет 10 уже прошло, и оказалось, что это совсем необходимо. Да, она приходит на исповедь, ну, раз в месяц обязательно, но, как правило, на минутку – на две. Ну когда-то приходится садиться на лавочку и поговорить как следует. Но она за эти 10 лет поняла, что молитвенные встречи и разговоры друг с другом и исповедь друг другу, они ничуть не менее духовны, ничуть не менее важны нам в духовном смысле, чем исповедь у священника. Так что и до этого человек постепенно дорастает. Как говорит апостол: исповедуйте друг другу прегрешения ваша. И это очень важная апостольская заповедь, потому что, действительно, братья и сёстры, в приходе мы все должны, конечно, быть гораздо ближе друг ко другу, конечно, больше держаться друг за друга, потому что ведь очень часто почему люди пытаются исповедаться священнику, а не друг другу? Потому что боятся, что какая-то тайна будет выдана. Понимаете, люди не боялись даже в сталинские времена друг другу правду говорить. Да, были, конечно, доносчики. И все, более или менее, их знали. И теперь более или менее знают, что вот такой-то занимался доносами. А в общем-то, обычные люди друг на друга не доносили, друг про друга ничего не говорили. И я помню хорошо, как один мой студент мне рассказывал, что вот он с одним батюшкой разговаривал на разные темы, в том числе и обо мне. И говорит: а Вы знаете, оказывается, он Вас не знает. А батюшка этот мой хороший приятель был, но, разговаривая с незнакомым молодым человеком, конечно, на вопрос о Чистякове сказал: я не знаю такого. Так же, как после смерти отца Александра нас вызывали эти ужасные кэгэбэшники, ужасно злобные следователи, задача которых была – выявить какое-то ново-деревенское подполье, разоблачить какую-то там антисоветскую организацию, которую возглавлял о. Александр. Тоже мы все говорили: я никого не знаю. Я назвал всех умерших, когда у меня спросили: а вы кого знаете в ново-деревенском приходе? Всех, кто умер к тому времени, я назвал. А конечно, ни про Алика Зорина, ни про Евгения Борисовича, ни про В. И. Илюшенко, ни про кого-то ещё не сказал. И все так же поступали. Потом, когда Миша Мень смотрел, он говорил: вот интересно как, что никто не называл друг друга. Да, все называли либо умерших людей, либо просто говорили: да, приезжал, говорил с о. Александром, а никого не знал, ни с кем не общался. И вот это, действительно, высокий уровень культурности.

А когда мы начинаем все про всех говорить... Сам человек, если он считает нужным, всё расскажет, а чтобы другие рассказывали, это, конечно, ни в коем случае не надо. Это не дело, когда мы начинаем рассказывать про кого-то. Это неправильно, в этом есть что-то такое предательское. Именно поэтому мы не доверяем друг другу. А на самом деле ведь очень важно, чтобы мы все друг другу абсолютно доверяли. Очень важно, чтобы мы друг в друге все были уверены. Вот тогда мы будем, действительно, евхаристической семьёй, вот тогда мы будем, действительно, семьёй Христовой, которую Сам Христос собирает вместе на эту удивительную Божественную трапезу, когда Он  с нами, действительно, реально, физически присутствует и когда Он Сам причащает нас Святых  Тайн только руками священника, то, конечно, Он Сам абсолютно реально присутствует среди нас..

Вот что, дорогие братья и сестры,  мне хотелось сказать. Да хранит вас Господь!

 

(во время отпуста)

... всё это было бы абсолютно невозможно без прихожан, без вас. Потому что, если бы мы только с о. Александром пытались сделать это, давно бы все дела развалились, из этого бы просто ничего не вышло. Всё, что получается из церковных дел, конечно, получается именно благодаря тому, что в этом принимает участие вся церковная семья. И это очень важно. Когда всякий журналист меня спрашивает: а как там в больнице, в тюрьме священники могут работать? Я говорю: могут работать, но только если с ними работают их прихожане и если на самом деле ведущую роль играют прихожане, а в общем, священник помогает им там, где нужна чисто священническая помощь, понимаете, вот это очень важно. А то иногда роль прихожан сводится к тому, чтобы пол мыть перед службой, а на самом деле она всё-таки гораздо больше, роль прихожан. На них всё держится на самом деле. Сейчас, правда, модно стало, чтобы церковь жила за счёт спонсорских денег: какой-нибудь один миллионер церковь поддерживает, а остальные иногда приходят. А на самом деле всё происходит за счёт прихожан. И стены церковные, и жизнь в церкви, и, главное, вся эта работа: и в больнице, и в группе милосердия, и по кормлению – всё это на вас, всё это благодаря вам. И, конечно, это нас заставляет чувствовать себя благодарными всей нашей общине. И как вы вот иногда говорите: спасибо Вам, что Вы у нас есть, я думаю, что мы должны с настоятелем всё время говорить наоборот: спасибо вам, что вы у нас есть.

Бог вас благословит!