1984 г.
фото из
домашнего
архива
Георгий
Чистяков

Таинство Евхаристии

(Литургия)

(до начала службы)

...понимаете, это совершенно не в духе православия, абсолютно не в духе православия. Ни в Румынии, ни в Болгарии, ни в арабских странах, нигде этого никогда не было. Понимаете, мы же приходим не для того, чтобы рассказать о себе в церкви. Мы приходим участвовать в великом таинстве Евхаристии. И таинство Евхаристии, богослужения – это неизмеримо больше, чем вот этот рассказ о себе, который мы зачем-то хотим принести Богу.

На самом деле, так вот запомните это, каждый должен один раз исповедоваться. Вот в первый раз пришёл – это исповедь, это, действительно, событие. А всё время приходить и переживать, пережёвывать одно и то же – это ни в коем случае нельзя. Это получается пародия на духовную жизнь, это получается издевательство над великим таинством покаяния, над вторым крещением. Покаяние – это второе крещение. Это может быть ну раз, ну два раза в жизни. Вот я рассказывал прошлый раз о Юлии Константиновне Колосовской, которая в детстве ходила в церковь, потом 30 лет не была, а через 30 лет пришла, и это было, действительно, огромное, совершенно невероятное переживание.

Если нужно, можно всегда написать священнику письмо. Если нужно, можно после службы подойти и сказать: батюшка, мне нужно поговорить, обсудить какие-то вопросы. Но перед службой надо сосредоточиться на богослужении. Исповедь тут ни при чем. Только, я повторяю, безграмотные священники требуют всё время, чтобы им всё время исповедовались. Это абсолютно неправильно. Это к православному пониманию таинства покаяния не имеет никакого отношения. То есть то, что мы раздражаемся и ещё что-то, не имеет никакого отношения к исповеди, ко второму крещению, к переживанию чего-то такого огромного, что можно пережить всего лишь раз в жизни, два раза, не больше. Ну, так можно и креститься по десять раз, понимаете! Вот в это вдумайтесь. Вот в советские времена это была, на самом деле, блестящая практика общей исповеди. Её ввели мудрые старые священники для того, чтобы к ним не приставали органы КГБ и не выведывали, а что он тебе сказал на исповеди. Они говорили: у нас только общая исповедь, мы ничего не знаем.

Но на самом деле за этим стоит опыт Иоанна Кронштадтского, который первый начал, ещё в царские времена, общую исповедь именно для того, чтобы люди сосредотачивались на таинстве Евхаристии, на великом таинстве. Знаете, это бывает ужасно, когда кончаешь исповедывать, кончается Литургия, и видишь такие жаждущие глаза. Тут сейчас причащать будут, тут сейчас, только что таинство Евхаристии совершилось, а человек думает только об одном, чтобы рассказать вам о том, как он что-то сделал или не сделал. Ну, Боже мой, ведь наши грехи все сгорают в огне Евхаристии, понимаете? Вот как-то это поймите: сгорают в огне Евхаристии! Ну, кроме того, сейчас Пасха. Ну, о какой исповеди на Пасху может идти речь?! Ну, вы подумайте, ну, вдумайтесь как-то в это! Ну, что же это такое творится? Ну почему вы воспринимаете православие как что-то мрачное, злобное, что священник должен обязательно стоять с кнутом и пороть? Ну, что же это такое? Это же никакого отношения к духу христианства не имеет!

Дух христианства – это радость о Господе Воскресшем. И никакого отношения к христианству не имеет вот эта такая мрачная, злобная древневосточная религиозность, когда вот есть какой-то бог, который карает, который всё время казнит, который неразумно разрывает людей.

Это никакого отношения к христианству не имеет. Христос пришёл для того, чтобы это всё ушло из мира, понимаете? Мы собираемся на Литургию, мы чувствуем, что нужно что-то такое сказать – ну, возьмите в руки Евангелие, встаньте на коленки и читайте, пока не услышите, читайте главу, вторую, третью, Матфея прочитали, дальше читайте, до утра читайте! Вы понимаете, ну, такое большое, такое прекрасное, такое невероятное не имеет к нашим грехам, перебиранию мелких грехов никакого отношения. Вы понимаете, что исповедь – это не встреча с психологом. Более того, если священник пытается заменить собой психолога, то его надо сажать в тюрьму, потому что он не имеет специального образования, не может заниматься вещами, как психологически анализировать какие-то проблемы, отношения между супругами или между родителями и детьми, или ещё что-то такое. Это слишком сложная материя, чтобы священнику браться за ее анализ. Священник может молиться, молиться о том, чтобы как-то решались эти взаимоотношения, а не пытаться разобраться. Вот все от нас требуют, чтобы священник пытался разобраться в каких-то взаимоотношениях между одними и другими. Так что, понимаете, давайте сегодня только те, кто никогда не был на исповеди или кто на исповеди не был больше года. Все остальные молимся, участвуем в Божественной Литургии, причащаемся Святых Христовых Таин. Потому что иначе я просто не выдержу. Понимаете, я уже выкинул свой больничный лист, хожу на службу, но я просто не выдержу, я просто умру обычным образом человеческим, как все умирают, если всё время будет так много народа.

Поэтому, так сказать, православие в церкви не спасает, православные традиции – не какие-то доморощенные установления как младостарчество, а православные традиции – укорененные в культуре таких народов, как болгарский, румынский, греческий. И вообще, никогда у владыки Антония или в Америке, я был у о. Иосифа, ученика о. А. Шмемана, вообще ни одного человека на исповедь. Я спрашиваю: «Отче, а вот как с исповедью?» Он говорит: только Великим постом, только Великим постом. Ну, как-то это поймите, в конце концов, ну не ради этой исповеди мы сюда приходим – мы приходим на великое Таинство Евхаристии.

«Батюшка, а можно причащаться без исповеди?»

Ну, конечно, можно! Конечно, можно. Слава Богу, чем чаще мы причащаемся, тем лучше. Ну есть же у Никодима Святогорца замечательная книжечка о частом причащении. Ну, Боже мой, слушайте, что говорит о. Александр Борисов! Прежде всего надо слушаться настоятеля. А мало ли что «одна баба сказала», бабушка сказала.

Я понимаю первый раз человек приходит, с ним можно потратить на исповедь полтора часа: ведь это, действительно, что-то огромное. В конце концов, можно подойти после службы и сказать: знаете, батюшка, я вот исповедовалась, но потом спохватилась, что ничего главного не сказала, поговорите со мной, пожалуйста. Так бывает тоже. Но мне очень понравилось, как в одном письме кто-то написал, что у нас исповедь только по предварительной договорённости со священником. Предварительно спишешься или сговоришься со священником, он назначит время для исповеди. Это мне, честно говоря, очень понравилось. Потому что у нас, ну, совершенно неправильно: всё в церкви вытеснено исповедью. У нас сколько людей говорят: я боюсь идти в церковь, потому что исповедь; священник будет сердиться на меня на исповеди или ещё что-то такое. Но это же совершенно никакого отношения к православию не имеет. Потом, как может священник сердиться на кающегося или запретить причащаться?! Сколько раз на епархиальных собраниях патриарх говорил, что абсолютно недопустимо запрещать, отстранять, что бы ни исповедал человек, в каком бы грехе он ни сознался. Но ведь человек может выйти из церкви, и его собьёт машина, и что тогда? На священника грех на всю жизнь, не знаю, вечный грех, что человеку не дозволил причаститься. Ну, как это может быть?!

У меня был один маленький родственник 7 лет, пошёл перед Пасхой причащаться. Повели его взрослые, родные причащаться. Так священник сказал:  нет, не могу, потому что надо исповедаться, он взрослый. Нет! Ну как так можно? Семилетнего ребёнка отогнать от чаши?! Это значит, абсолютно ничего не понимать в таинствах, это абсолютно ничего не понимать в Евхаристии, понимаете? И сколько говорит патриарх на епархиальном собрании: всегда причащать, в чём бы ни сознался человек. Не может быть такой ситуации, если ты от причастия человека отлучаешь, то ты должен взять его за руку и не отпускать, потому что мало ли что с ним может случиться, и его обходить со Святыми Тайнами, а вдруг он неожиданно начнёт умирать, болеть, просто с ним может что-то случиться. А вдруг его машина собьёт и т. д.? Понимаете, это безумно страшная вещь. Это мы, как Моисей у купины стоит – Бог рядом, Бог рядом! И вот мне очень хочется, чтобы всегда Литургия проходила, как огромное событие в нашей жизни, в Божием присутствии нашего стояния у купины.

Вот вы представляете, Моисей стоит, и опаляет его брови, ресницы огонь горящего куста. И чтобы мы чувствовали, как опаляет нас, когда мы участвуем в Божественной Литургии, а вот не ждали того момента, когда, наконец, священник тебя возьмёт, тебя выслушает и т. д.

Вот Серёжа, ну что он неделю мог сделать такого? (смех). Слава Богу! Ну, в большинстве своём мы же не убиваем, ничего другого такого страшного не делаем. Все наши грехи, в основном, связаны с одним и тем же – с усталостью, с болезнью, с недомоганием, с каким-то депрессивным состоянием, с тем, что сил не хватает. Сил не хватает – начинаешь раздражаться, сил не хватает – начинаешь отчаиваться, сил не хватает – не спишь, от этого мысли мрачные приходят на сердце. Не получается там, где что-то надо взять на себя и тянуть, не получается – просто сил не хватает во взаимоотношениях с младшими или старшими. Ведь бывают ситуации, когда что-то надо взять на себя и вытянуть просто это. Не хватает сил из-за болезни, из-за усталости, из-за уныния. Вот, пожалуй, всё я перечислил. Ну и завидуем иногда (смех), и то это не злокачественная зависть, но такая, о которой можно говорить не таким жёстким образом, от которой легко отказываемся. Но ведь какие-то мрачные, злобные мысли не против никого не вынашиваем, мы же не горим ненавистью, еще там что-то такое, понимаете.

Ведь это меня очень расстраивает, что вы берете из книжечки, как готовиться к исповеди, и впечатление такое, что имеешь дело с закоренелым преступником – ему вот исповедь необходима! Как они, бедные, может быть, даже не вполне ещё раскаиваются в том, что сделали, но как они исповедуются, как они рыдают на исповеди, люди, которые попали в тюрьмы за убийства, за какие-то крупные преступления.

Вот однажды я целый день в женской колонии исповедовал. И каждая исповедь пронзительная, потому что они, действительно, говорили о своих преступлениях и о том, как страшно сейчас с этим грузом жить. Причем, поскольку я человек чужой, приехал на какие-то полтора дня, они не боялись со мной говорить. Они же боятся своих священников, что их священники расскажут сотрудникам в тюрьме, работникам ГУИНа, просочится в правоохранительные органы, могут пересмотреть дело, потому что совершенные преступления одни, а судят за другое. Преступления гораздо больше, а судят за меньшее и т. д. Человек у нас власти безумно боится. А священник, который обедает с начальником тюрьмы, с ним в дружеских отношениях. Конечно, страшновато к таким священникам идти. К чужому идти проще. Однажды, я помню, лет 8 назад пришел молодой человек и  так рыдал, и так много и серьёзно говорил, у него было, о чём говорить. И вот и каждого из нас, наверное, раз в жизни, может, три раза в жизни, действительно, прорывает. Тогда надо хвататься за это удивительное спасительное средство – таинство покаяния, которое полностью обновляет человека. Действительно, это полное обновление крещальных обетов. Мы говорим: верую во едино крещение. Действительно, крещение раз, но вторичное крещение – это таинство покаяния. Всегда возможна исповедь.

Поэтому, братья и сестры, как-то сейчас подумайте как следует, кому действительно нужна серьезная исповедь, а кому просто надо сказать: «Отец Георгий, что-то тяжеловато, что-то не выдерживаю». Ну, не выдерживаете, конечно, нет сил, но будем держаться. Для того мы и в церковь приходим, чтобы держаться, чтобы быть похожими на людей, такими, какими Бог нас сотворил, а не такими, какими мы себя сами сделали и обстоятельства нашей жизни. Конечно, очень хочется близких, личных, добрых отношений с каждым и каждой, потому что на этом, действительно, строится какая-то христианская жизнь, на этом строится община.

Ну, вот я недавно разговаривал с одним батюшкой замечательным. Он говорит: у меня человек 30 ходит в церковь, но в общине у меня 8 человек. Ну, когда в общине 8 человек и 30 ходят в церковь (смех), то, действительно, можно с каждым как следует поговорить обо всех вопросах. Тогда это, действительно, какая-то семья в буквальном, в материальном смысле слова.

Один американский батюшка на мой вопрос, какой у него приход, сказал: у меня большой приход, 90 человек (смех). А нам уже надо каким-то образом устраиваться так, чтобы глубокое общение, полное общение было возможно вот так – на бегу. С молодежью получается всё-таки несколько легче, потому что есть электронная почта, можно написать письмо, можно ответить на это письмо. Иногда не сразу, иногда очень кратко, иногда длинно. Но с теми, кто не пользуется электронной почтой, несколько сложнее, но тоже на бегу вопросы необходимо решать. И, конечно, необходимо быть ближе друг к другу. Конечно, необходимо знать друг о друге. Конечно, необходимо знать какие-то последние новости, знать, кто чем живёт, кто что сегодня переживает. Это необходимо, это делает приход общиной. Это, действительно, совершенно переделывает, вот эта жизнь в церкви. Все-таки церковь – это семья. Но, вместе с тем, конечно, надо всегда беречь время друг друга, беречь время других, потому что часто так бывает, что кто-то один займёт всё время священника, которое нужно ещё 20-25 людям. Ну, если первый раз занимает всю исповедь, это абсолютно естественно, потому что это, действительно, надо сказать безумно много. Когда человек заново рождается в церкви, ему абсолютно необходимо помочь, не только чтобы священник, но все помогли, чтобы место ему уступили на сегодняшний день. Мы же всё-таки все земные люди, строим всё по-земному . Нам иногда начинает казаться, что так будет всегда. С о. А. Менем так было постоянно: приходит человек, он поговорит с ним часа полтора, и человек начинает думать, что всегда будет (смех). А когда этого не получается, начинает сердиться и говорить, что батюшка был хороший, а вот стал плохой (смех). Меня батюшка вёл, а теперь оставил (смех). Ну, конечно, когда человек с трудом ходит, его за ручку ведёшь. Но когда начинает ходить, приходится отпускать. С одной стороны, хочется за ручку водить людей близких (смех), но, с другой стороны, не совсем полезно водить за ручку, нужна самостоятельность, и сам человек уже оказывается в состоянии другого водить за ручку.

Мне ещё кажется, что очень важно, что надо как-то, хотя у нас это есть, но надо, чтобы было больше. Это то, что мы всё-таки знаем друг друга: не только священник прихожан и прихожане священника, но вот что вы все друг с другом знакомы, перезваниваетесь и т. д. Мне кажется, это очень важно, что есть взаимоотношения друг с другом. И их, конечно, надо всё время укреплять, делать лучше, значительнее, понимаете. Потому что именно так строится семья, именно так возникает христианская семья, именно так вырастает община. И чтобы эти взаимоотношения были не просто на уровне обмена новостями, но на уровне какой-то поддержки, которая иногда нужна, очень серьёзная поддержка. Безумно серьёзная нам бывает нужна поддержка. Вот когда её не получаешь, тогда, действительно, такая тоска, такое отчаяние, такое уныние. Но всё-таки это уныние, как правило, от одного: от внутреннего одиночества, когда нету рядом людей. Вот когда ходишь в церковь, ходишь на работу и не видишь никого родного. Вот это самое страшное.

Тут мне пришлось читать один такой документ довольно печального содержания, написанный в 1979-м году по просьбе партийных органов, как там написано – опытным священнослужителем: обзор того, что происходит в церкви. И вот он пишет, что в большинстве приходов прихожане стараются приходить и уходить так, чтобы их ни кто знал. И вообще, мы даже прихожан не знаем. Я, например, он пишет, узнал, что Ахматова была верующей и ходила в церковь, только когда меня попросили совершить панихиду. И дальше он пишет: есть некоторые приходы, где много молодёжи и где уродуют людей. Это приходы о. Дмитрия Дудко и о. Александра Меня (смех). Вот он говорит, что приходящие туда люди оказываются потерянными для атеизма, но верующие становятся с изуродованной психологией. Мы с о. Александром после этой работы говорили: мы с вами с изуродованной психологией (смех), потому что мы прошли через отца Александра.

Так вот, что показалось этому почтенному священнослужителю изуродованной психологией: именно то, что люди приходят в церковь и становятся там друзьями. Это место, которое делает друзей, а с его точки зрения – уродует психологию. Дай Бог, чтобы наша психология была «изуродована» таким образом, как «уродовал» меня отец Александр своим пастырским трудом, как становились люди, действительно, в его приходе друзьями на десятилетия, на всю жизнь и дальше. Я надеюсь, что эта черта новодеревенского прихода станет унаследованной, что мы как-то срастаемся в одно целое, что мы дружим друг с другом, поддерживаем друг друга, что мы чувствуем плечо друг друга. Как это важно – чувствовать плечо друг друга. Ведь, в сущности, сама миссия Христова на земле, она с этим и связана в первую очередь, чтобы сделать людей братьями и сестрами, чтобы сделать из человечества семью, чтобы сделать из нас единое целое. Вот что очень важно, абсолютно необходимо.

Ну, дорогие братья и сестры, давайте начинать богослужение, начинать Божественную Литургию. Уже последние остались в этом году пасхальные Литургии, в следующий четверг уже Вознесение. Уже после этого службы будут немножко другие. Такой странный момент, когда кончается Пасха: и грустный, и радостный одновременно. Так что в этой самой грусти надо увидеть радость.

Но мы ещё пока совершаем последние пасхальные Литургии, когда вспоминаем о том, как являлся Христос ученикам, как вот «дверем затворенным», когда были собраны вместе ученики, Он входил и говорил: «Мир вам!», как встречал Иисус учеников на Тивериадском озере. Как встречал Иисус учеников на дороге в Эммаус и т. д.

Вот эти удивительные, радостные, неожиданные, не объяснённые никакой наукой явления Воскресшего мы вспоминаем во время пасхальной Литургии. И это делает пасхальные Литургии особенно радостными, особенно прекрасными и наполненными каким-то таким, ну, совершенно необычным настроением, потому что когда Воскресший царит над миром – это можно как-то понять сознанием. И вот когда Он является среди учеников и ест вместе с ними и преломляет вместе с ними хлеб и, благословив, даёт его ученикам, как это было на Тайной Вечере, это как-то необъяснимо совершенно. И вот в этом именно необъяснимом христианстве первых сорока дней Воскресения Христова из мертвых мы ещё пока пребываем.

Каждый год нам даёт Бог вновь и вновь переживать эти удивительные, эти ни с чем не сравнимые, ни с чем не сопоставимые сорок дней, вот как сейчас.

                                  

(Евангелие от Ин 9: 39–10: 9)

 

С праздничным днём поздравляю, дорогие братья и сестры!

Да хранит, да благословит, да укрепит вас господь!

Я дверь овцам, – говорит Спаситель в сегодняшнем Евангелии. – Я дверь овцам и если кто Мною внидет и снидет и изыдет и пажить обрящет.

И вот наша жизненная задача, конечно, - проходить через эту дверь. Чувствовать во все дни нашей жизни, где бы мы ни находились и что бы мы ни делали, чувствовать, что Ты, Господи, наш Путь, и Истина, и Жизнь. И что Ты – вот та дверь, через которую мы проходим в жизнь, что Ты – та дверь, через которую мы проходим к Богу. Вот это ощущение жизни во Христе – это самое главное, что можно, вообще, найти в нашем бытии. И очень важно, чтобы это ощущение было ежедневным, чтобы оно не приходило и уходило, но чтобы оно всегда жило в нашем сердце.

Вот тут недавно ко мне обратилось несколько социологов, которые занимаются изучением религиозности в России. И они попытались разделить всех людей на глубоковерующих, средневерующих и слабоверующих (смех). Ну, понятно, что границы провести очень трудно, но я всё-таки сказал, что вот средневерующий человек, он временами чувствует себя в Боге, а временами живёт какой-то совсем другой жизнью, как бы совсем забывая о Боге, совсем забывая о Евангелии, совсем забывая о Христе. Причем, временами он становится очень таким благочестивым и самым как бы по-настоящему верующим человеком. А вот люди, которых называют глубоковерующими, они, прежде всего, живут, как бы не забывая о Боге ни на мгновение, где бы они ни находились и что они ни делали. И вот, конечно, как важно оказаться в этой первой социологической категории (со смехом). Понятно, что это очень не просто. Понятно, что для этого нужна какая-то внутренняя ценность. Понятно, что для этого нужна какая-то смелость очень большая, но всё-таки она даётся людям и даётся людям в самые важные эпохи их жизни. Потому что некоторые открывают для себя Бога в юности, даже в детстве, другие – в зрелом возрасте. Бывает, что люди уже в зрелом, даже пожилом возрасте открывают для себя неожиданно Бога и становятся по-настоящему верующими, действительно, глубочайшим образом верующими людьми. Вот есть у нас такая прихожанка, её зовут Елена. Она всегда приходит по воскресеньям со своей матерью, которую зовут Люба, Любовь Александровна. Громким голосом она поёт всегда (оживление). Правый хор, наши певчие ее очень не любят, потому что она включается в пение правого хора таким громким голосом. Так вот, можно подумать, что её мама с ранней юности, ей 92-й год идёт сейчас, что она с ранней юности верующий человек. А она пришла к Богу буквально 5-6 лет назад, не больше, уже на девятом десятке, и как бы уже достигла высшего пилотажа.

То есть вот притча о работниках 11-го часа, она всё-таки нами не оценена, она нами не пережита по-настоящему глубоко. Потому что так, где-то в сознании нам всё-таки кажется, что лучше быть работниками какого-нибудь третьего часа, шестого часа, в крайнем случае. Лучше быть теми, кто пережил весь дневной зной. А вот работники 11-го часа, они всё-таки народ ненадёжный (смех). На самом деле это не так. И это удивительно, и это, действительно, одно из тех чудес, которые мы видим вокруг себя. Одно из тех чудес, которыми обогащает нашу жизнь Бог.

В самом деле, как важно видеть чудеса. Помните историю с 10-ю прокажёнными? Девять очистились, и только один понял, что чудо с ним произошло. Дай нам Бог, быть на месте этого последнего, десятого, прокажённого, потому что мы просто часто не видим тех чудес, которые происходят с нами, каким-то образом не чувствуем их.

Ну, вот что мне хотелось сказать, братья и сестры дорогие. Да хранит вас Господь!

 

(при целовании креста)

...хористы не всегда причащатся. А сегодня все: и Володя Ерохин, и Володя Шишкарёв, и Богдан Зиновьевич, и Миша – все, кто пел, все причащались. И это как-то очень делает совсем другой Литургию, потому что все, и алтарники, мы все, кто служит Литургию, причащались. Это всегда очень радостно. Спасибо. И главное, все какие-то очень хорошо знакомые люди.

...нас было, карабкались по лесенке, даже меньше. А теперь три тысячи, если скажем, то что-то не то, нас больше. Да, да, да, бабушка Анна Андреевна осталась первой.